IV.
Исторія господина Пшеницына, разсказанная мѣщаниномъ Калачовымъ купцу Корчагину.
Евдокимъ Пшеницынъ происходилъ изъ благороднаго званія, отъ честныхъ родителей, и еще на двадцать-пятомъ году своей жизни вышелъ въ отставку. Вотъ какой былъ человѣкъ Евдокимъ Пшеницынъ!
Дѣло началось съ того, что мы съ Ананіемъ Демьяновичемъ и съ Гоноровичемъ жили, какъ и теперь, втроемъ, въ той же самой комнатѣ, а впрочемъ, нельзя сказать, чтобъ ужь съобща, а такъ, каждый самъ по себѣ: у всякаго свой чай (у Ананья Демьяновича и самоваръ свой -- такъ самоваромъ его пользовались всѣ, точно такъ же какъ и теперь). Мы, то-есть, я и Гоноровичъ, надобно сказать, занимаемся своимъ дѣломъ и рѣдко бываемъ дома, а господинъ Тыквинъ, Ананій Демьяновичъ, всегда лежитъ на своемъ диванѣ, да читаетъ календарь, а не то чай пьетъ, а не то фамилію свою подписываетъ на разные манеры, съ разными, значитъ, титулами, какіе ему прійдутъ въ голову (а онъ знаетъ всѣ на свѣтѣ титулы) и съ разными крючками, а крючки онъ гнётъ удивительные, не даромъ выслужилъ гдѣ-то свои годы; вотъ, стало-быть, и все его дѣло: на диванѣ лежать, календарь читать, да перепачкать листъ бумаги своею подписью. Немудрено, что отъ такого житья иной разъ покачнется въ сторону драгоцѣннѣйшій даръ природы, т. е., какъ бишь онъ, проклятый -- еще недавно читалъ въ вѣдомостяхъ,-- ну, да чортъ съ нимъ, съ драгоцѣннѣйшимъ даромъ; все равно; дѣло-то въ томъ, что не мудрено, я говорю!
Вотъ, такимъ-то порядкомъ жили мы втроемъ, когда, возвратившись однажды (разумѣется я съ Гоноровичемъ, а Ананій Демьянычъ сидѣлъ-себѣ дома), возвратившись однажды вечеромъ домой, мы застали у себя въ комнатѣ новаго жильца, человѣка не то молодаго, не то стараго, бѣсъ его знаетъ, по тряпью видно было, что онъ изъ тѣхъ, знаете... гм! безъ этого нельзя жь!
Добра у него было мало: коммодецъ ветхій и пустой, ширмы, оклеенныя старыми газетами, посудинка разная, то же, что и у насъ, и уголокъ свой нанялъ онъ за семь съ полтиною, такъ же, какъ и мы. Поразговорившись съ нимъ, мы освѣдомились, что онъ именемъ, отчествомъ и прозваніемъ Евдокимъ Тимоѳеевичъ Пшеницынъ, ремесломъ -- горюнъ, званіемъ -- человѣкъ Божій. Въ-отношеніи къ табаку и чаю, оказался вполнѣ-порядочнымъ человѣкомъ, который къ чужому чайнику или кисету не приволакивается, а всякое зелье про свою душу самъ себѣ запасаетъ, не прочь, однакожь, и отъ-того, чтобъ угостить сосѣда; всѣ эти обычаи и порядки онъ зналъ хорошо, и потому мы стали уважать его съ перваго знакомства.
Послѣ, однакожь, когда Евдокимъ Пшеницынъ пожилъ съ нами мѣсяцъ, другой -- мы замѣтили, что онъ чудитъ. Представьте себѣ, онъ часто угощалъ насъ своимъ чаемъ и табакомъ, даже иной разъ, когда мы съ Гоноровичемъ сидимъ-себѣ да поглядываемъ на самоваръ Ананія Демьяновича, спроситъ, бывало: "а что, господа, не попить ли чайку? у меня, говоритъ, сегодня славный чаекъ и табакъ есть Жуковскій"; ну, и распорядится въ ту же минуту и заговоритъ такое смѣшное, что у насъ животы надрываются, а самъ не улыбнется, точно и не онъ говоритъ. А тамъ, какъ подадутъ готовый самоваръ, онъ и начнетъ насъ угощать, и утѣшитъ совершенно. Потомъ, случалось, развернетъ старый бумажникъ и станетъ считать передъ нами свои деньги: рубль, два, три, иногда и десять бумажками. Тутъ онъ, слово-по-слову, да и повыспроситъ у насъ всю правду, что третій день сидимъ безъ копейки, и чайку золотничка не на что купить. А что же вы, говоритъ, у меня не спросили? И надѣлитъ, бывало, насъ деньгами, а мы ему, знаете, возвращаемъ послѣ сполна.
Дальше замѣтили мы, что онъ у насъ ни разу не угощался и денегъ никогда не спрашивалъ, а часто видно было, что есть у него на душѣ большое горе. Бывало, сидитъ по цѣлымъ часамъ, задумавшись, лицо у него станетъ такое, что страшно смотрѣть. Но только заговоришь къ нему: что это съ вами, Евдокимъ Тимоѳеевичъ? онъ и встрепенется. "Ничего" говоритъ: "пустяки разные пришли въ голову", да и дѣлается, по-прежнему, веселымъ и забавнымъ до крайности.
Однакожь, дальше и дальше, онъ сталъ больше задумываться, такъ-что, бывало, и не слышитъ, когда кликнешь его, иной разъ ввпучитъ глаза и смотритъ какъ шальной, ничего не понимая.
Все это находило на него чаще въ такую пору, когда онъ оставался одинъ въ нашей комнатѣ, когда и Ананій Демьяновичъ выходилъ со двора, чтобъ купить себѣ чаю (Ананій Демьяновичъ покупаетъ чай оптомъ, четвертушками). Однажды пришелъ я изъ своей должности раньше обыкновеннаго. Гляжу, что жь?-- нашъ весельчакъ мало того, что сидитъ задумавшись, опустивъ голову на руки, и лицо у него вытянулось и позеленѣло: такъ и видно было, что совсѣмъ "опустился" человѣкъ; онъ, повѣрите ли, плакалъ! Да, не то, чтобъ рыдалъ какъ баба какая, а такъ сидитъ себѣ, не дышетъ и ничего не слышитъ, точно окаменѣлый, а слезы у него изъ глазъ каплютъ, каплютъ... Не знаю почему, но горько мнѣ стало и тоска охватила меня страшная. Я кинулся къ нему. "Евдокимъ Тимоѳеичъ, что это съ вами?" Онъ не шелохнется, а слезы все каплютъ, и въ лицѣ ни кровинки! "Да опамятуйтесь же; не боитесь ли Бога?" закричалъ я испугавшись, чтобъ не умеръ человѣкъ скоропостижно и не довелъ насъ до бѣды (у меня же на ту пору ни единой копейки за душою не было и фрачишко этотъ былъ въ закладѣ за два съ полтиною). Тутъ, какъ встряхнулъ я его сердечнаго, онъ и опамятовался, пошевельнулся, уставилъ на меня глаза, подумалъ, подумалъ, да и заговорилъ: "Это я, говоритъ, зачитался: книга хорошая, говоритъ, попалась, такъ я и зачитался" (а книги-то у него въ рукахъ вовсе не было). "Очень, говоритъ, хорошо написано о молодой безалаберной жизни, о томъ, какія человѣкъ имѣетъ блистательныя надежды, пока молодъ и глупъ, какія у него затѣи и какъ для него въ ту молодую, зеленую пору все нипочемъ, все трынь-трава. А потомъ, говоритъ, начинаетъ жить и умнѣть человѣкъ и становится умнѣе самого Наполеона (это ужь онъ сказалъ просто для смѣхотворства), и доживаетъ, говоритъ, до того, что ужь не почитаетъ ничего, кромѣ брюха да копейки." А потомъ и засмѣялся. "Вотъ, мы, говоритъ, принялись умствовать да философствовать, какъ Нѣмцы, а это вредитъ пищеваренію; притомъ же мы съ вами, Калачовъ (онъ всѣхъ называлъ просто по фамиліи, ну, да Господь съ нимъ!), мы, говоритъ, съ вами не философы, а горюны, такъ послушайте, какую штуку сдѣлалъ одинъ горюнъ. Я сталъ слушать, и онъ принялся смѣхотворствовать и разсказалъ мнѣ, какъ одинъ больной человѣкъ сорокъ дней и сорокъ ночей, глядя на порожнія бутылки, все терпѣлъ -- и ничего, а въ началѣ сорокъ первыхъ сутокъ чуть не умеръ отъ тоски, что бутылки -- порожнія. Онъ послалъ-было своего лакея (у него былъ лакей) въ погребъ, чтобъ повѣрили, а тамъ -- возьми да и не повѣрь. Тогда онъ, съ горя, началъ сажать и закупоривать по шестисотъ-шестидесяти-шести лиходѣевъ въ каждую бутылку и до-тѣхъ-поръ любовался ихъ пляскою въ бутылкахъ, пока не натѣшился въ волю, да ужь за-одно и выздоровѣлъ...