Потомъ управляющій быстро отворилъ дверь въ комнату Пшеницына, а самъ въ то же мгновеніе отскочилъ въ сторону, чтобъ соблюсти дни живота своего противъ всякихъ случайностей. Всѣ прочіе тоже кинулись въ сторону и всѣ однакожь впились, какъ въ книгахъ пишется, испуганнымъ взоромъ въ мрачную картину преступленія Пшеницына.
Картина.... однакожь, картина, во-первыхъ, была нисколько не мрачна, хотя и освѣщалась сальнымъ огаркомъ; во-вторыхъ, представляла не страшное преступленіе, а нѣчто весьма-невинное и сверхъ-того общеполезное: вообразите.
Евдокимъ Тимоѳеевичъ, въ своемъ ветхомъ халатишкѣ, занимался усовершенствованіемъ самого-себя въ небезъизвѣстной вамъ... полькѣ! Когда дверь его комнаты отворилась безъ скрипа, всѣ увидѣли изумительные и даже въ нѣкоторомъ смыслѣ до совершенства достигающіе прыжки его по направленію отъ двери къ окнамъ; когда же онъ, достигнувъ стѣны, обернулся, то какъ-будто обмеръ, а въ-самомъ-дѣлѣ только окаменѣлъ, къ несчастію своему, на одной ногѣ, встрѣтясь неожиданно съ внимательными глазами всего своего сосѣдства.
Зрѣлище было смѣхотворное. Таковъ ужь человѣкъ былъ смѣшной нашъ сосѣдъ Пшеницынъ! Но мы, доносчики и съищики, и не думали смѣяться. Мы были до крайности сконфужены.
-- А что вамъ здѣсь нужно? спросилъ наконецъ Евдокимъ Тимоѳеевичъ, выпрямившись и ставъ, какъ слѣдуетъ, на обѣ ноги.
-- Мы такъ: что-дескать у нихъ тамъ возня такая поднялась, отвѣчалъ управляющій въ-смущеніи.
-- Возня! Что же, я въ своей комнатѣ невластенъ упражняться! замѣтилъ Пшеницынъ съ неудовольствіемъ.
-- Не то, Евдокимъ Тимоѳеевичъ. Извините. Тутъ о васъ молву распустили неприличную, будто-бы вы дѣлаете бумажки.
-- Я дѣлаю бумажки? спросилъ Пшеницынъ съ невыразимымъ изумленіемъ.
-- Ну да, отвѣчалъ управляющій.-- Видите ли: вы себя дурно рекомендовали тѣмъ, что не платите за квартиру; вотъ и рѣшили всѣ....