-- Это вы о Натальѣ Ивановнѣ говорите? спросилъ Ананій Демьянычъ.
-- Конечно, объ ней! Ахъ, если бъ вы видѣли, какую вазу купилъ нашъ нелюдимъ, Корчагинъ, тоже для нея: просилъ меня, чтобъ я завтра утромъ, рано-рано потихоньку поставила ее на окнѣ у Натальи Ивановны. Настоящая ваза, увѣряю васъ, можетъ-быть, стоитъ рублей двѣсти. А цвѣты?
-- Э-ге! такъ здѣсь ужь дѣло идетъ такимъ порядкомъ! подумалъ Ананій Демьяновичъ, когда Клеопатра Артемьевна удалилась:-- вазы настоящія, цвѣты поддѣльные -- ну, и все это живо, молодецки, какъ слѣдуетъ мужчинѣ, а не нашему брату, который хуже всякой бабы, если взять въ разсужденіе совершенное малодушіе, отсутствіе всякаго мужества и смѣлости. Молодецъ-мужчина этотъ Корчагинъ!
-- Мы живемъ-себѣ, продолжалъ разсуждать Анапій Демьяновичъ: во всегдашнемъ уныніи, въ постоянномъ страхѣ и соблюденіи свѣтскихъ приличій, то и дѣло пугаемся всякой рѣшительной мѣры и ни въ чемъ не успѣваемъ! А люди, между-тѣмъ, успѣваютъ у насъ, такъ-сказать, изъ-подъ носа... это стыдно! Ужь лучше бы, если ужь дѣло пошло на строжайшее воздержаніе, держаться своего угла и такъ, въ своемъ углу, умереть, невидавши свѣту Божьяго!
-- А злодѣй этотъ. Корчагинъ, если правду сказать. Можно ли съ такою дерзостью, съ нахальствомъ... позволить себѣ... Если бы я, на-примѣръ: почему жь и нѣтъ? Если онъ -- такъ и я, съ своей стороны тоже... процентщикъ онъ и ростовщикъ, этотъ купецъ Корчагинъ. Видно, что не одну душу сгубилъ онъ на своемъ вѣку! По обхожденью можно убѣдиться, что это правда.
Сколько ни утѣшало Ананья Демьяновича убѣжденіе, что это правда, ему все-таки недоставало чего-то для спокойствія.
Самоваръ, между-тѣмъ, затянулъ такую. унылую пѣсню, что Ананія Демьяновича охватила тоска, даже слезы пробились у него изъ глазъ -- такъ жалобно пѣлъ самоваръ! Цѣлый часъ просидѣлъ онъ неподвижно, одолѣваемый мыслями и грёзами, соображеніями и чувствованіями.
Наконецъ, онъ выкушалъ чашечку-другую чайку -- и у него отлегло отъ сердца. Онъ попробовалъ еще чашечку, привелъ себя почти-почти въ нормальное состояніе, и такъ-какъ никакое горе не вѣчно, то и его тайное горе уступило наконецъ мѣсто здравому размышленію о томъ, нельзя ли поправить извѣстное дѣло въ желаемую сторону, и если, напримѣръ, окажется, что нельзя, то почесть его рѣшеннымъ и предать вѣчному забвенію. Обезпечивъ себя на всякій случай такою стоическою рѣшимостью, онъ сталъ приводить въ порядокъ свои разбросанныя нравственныя и матеріальныя средства къ преодолѣнію всякихъ трудностей на жизненномъ его пути. Начавъ тѣмъ, что гладенько побрился, причесался, вытянулся, и вообще "сдѣлалъ свой туалетъ" съ такою строгою внимательностію къ своей особѣ, какъ-будто онъ былъ какой-нибудь князь Зоричъ или графъ Звѣздичъ, онъ кончилъ обращеніемъ къ своей шкатулкѣ, къ потайному въ ней ящичку...
Тамъ, въ потайномъ ящичкѣ, хранилось нѣчто весьма-уважительное вообще и всемогущее въ роковую и неизбѣжную для каждаго изъ смертныхъ пору; это нѣчто были -- обыкновенные рубли: много лѣтъ скоплялись и сохранялись они на черный день!
Ананій Демьяновичъ былъ человѣкъ не очень-состоятельный, да и происходилъ онъ изъ такого разряда человѣковъ, который имѣетъ какое-то неопредѣленное назначеніе среди своихъ, такъ-называемыхъ ближнихъ и братій. Въ молодости было ему не до рублей: двадцать-пять лѣтъ былъ онъ машиною для нѣкоторой работы, съ тою противъ нея невыгодою, что обыкновенную машину, когда она испортится, возстановляютъ починкою, а его нельзя было исправить починкою. Много натерпѣлся онъ въ своей черной кожѣ... "наконецъ и онъ сталъ человѣкомъ", вышелъ въ отставку и взглянулъ на бѣлый свѣтъ изъ другой, дотолѣ незнакомой ему сферы -- изъ окна, принадлежащаго собственному, добровольно имъ избранному уголку въ квартирѣ Клеопатры Артемьевны. Тутъ онъ жилъ пенсіею, соотвѣтствовавшею его государственнымъ заслугамъ и званію, а званіе имѣлъ онъ не очень-трескучее, едва достаточное для домашняго обихода. Поселившись у Клеопатры Артемьевны и еще не вполнѣ освоившись съ состояніемъ вольнаго жильца и человѣка, онъ дозволилъ себѣ нѣкоторую роскошь, и однажды просто кутнулъ не въ мѣру -- не столько, впрочемъ, по развращенности своихъ нравовъ, сколько для убѣжденія себя въ своей самостоятельности. Утвердившись въ этомъ убѣжденіи, онъ остался безъ гроша задолго до полученія новыхъ фондовъ изъ своего единственнаго источника. При этомъ случаѣ, онъ натерпѣлся другаго горя, прежде ему неизвѣстнаго -- горя человѣка, который не найдетъ ни купца, ни ростовщика для продажи или заклада своей золотой волюшки. Впрочемъ, горе это привело его къ воспоминанію мудраго изреченія: "береги копеечку на черный день". Вспомнивъ это изреченіе, онъ глубоко восчувствовалъ и уразумѣлъ его истощеннымъ желудкомъ, и далъ себѣ зарокъ быть впередъ умнѣе, т. е. беречь копеечку на черный день. Послѣ того доживъ, наконецъ, до новаго полученія своей пенсіи, онъ распорядился ею съ строжайшею, почти непостижимою бережливостью: прежде, чѣмъ посягнулъ на малѣйшую издержку, онъ отложилъ частичку своего капитала въ ящичекъ, опредѣленный исключительно на спасеніе отъ грядущихъ б ѣ дъ, которыя имѣютъ скверный обычай поражать человѣка именно въ черный день. Потомъ уже онъ распредѣлилъ свои издержки, принявъ мудрую мѣру не разоряться ежедневно на золотнички чайку и кое-какіе обѣдцы, а обезпечиться этими предметами оптомъ, на всю лютую пору безденежья... Вотъ почему покупалъ онъ чай по четверти фунта разомъ, и обѣдъ имѣлъ тоже регулярный... Слѣдуя этой системѣ воздержанія отъ излишествъ и сбереженія избытка, онъ постоянно увеличивалъ свой запасный капиталецъ, и года въ три уравнялъ его съ годовымъ своимъ доходомъ.