Этотъ капиталецъ былъ составленъ изъ множества монетъ и мелкихъ ассигнацій, приводившихъ его иногда къ ненужной, хотя и малоцѣнной роскоши. Чтобъ совершенно избавиться отъ лукавыхъ искушеній, онъ рѣшился снести эту сумму въ извѣстное мѣсто, называемое Ломбардомъ. Съ этимъ намѣреніемъ онъ наполнилъ разною ходячею монетою и летучими бумажками вмѣстительные карманы своего апраксинскаго костюма и отправился, только не прямо въ Ломбардъ, а завернулъ, по пути, къ дворнику и разспросилъ его подробно о томъ, гдѣ находится Ломбардъ, а наиболѣе о томъ "безопасно ли" онъ сохраняетъ чужое добро. Дворникъ разсказалъ ему мѣсто, гдѣ находится Ломбардъ, пояснивъ, что господинъ, принимающій на сохраненіе животы бѣдныхъ людей, живетъ насупротивъ и называется такимъ-то именемъ. Что касается до совершенной благонадежности Ломбарда на счетъ безопаснаго сохраненія чужаго добра, за это онъ ручался вполнѣ и даже готовъ былъ присягнуть, что Ломбардъ хорошее мѣсто.
Ананій Демьяновичъ, обнадеженный такимъ образомъ на счетъ государственнаго учрежденія, которому располагалъ онъ ввѣрить свое добро на строжайшее сохраненіе до чернаго дня, отправился, наконецъ, въ Большую-Мѣщанскую, и уже приближался благополучно къ завѣтному мѣсту, когда вспомнилъ, что его вкладъ, составленный изъ разноцѣнныхъ монетъ и мелкихъ ассигнацій, долженъ быть обращенъ въ крупныя однородныя монеты или ассигнаціи. По этому случаю онъ обратился-было къ мѣнялѣ, но когда тотъ запросилъ за обмѣнъ его капитала ровно два четвертака, Ананій Демьяновичъ разсудилъ, что можно и безъ этого пожертвованія обмѣнять деньги: стоитъ только зайдти въ трактиръ и покушать хорошенько, тамъ и размѣняютъ.
Онъ зашелъ въ первый трактиръ, какой попался ему на пути, спросилъ себѣ чаю на гривенничекъ, порцію какого-то "биштеку", да ужь за одно рѣшилъ и выпить рюмочку сорокалиственной, ради такого чрезвычайнаго случая. Пороскошествовавъ въ волю, онъ, наконецъ, попросилъ буфетчика размѣнять ему мелкія деньги на крупныя. Буфетчикъ удовлетворилъ его просьбѣ, давъ ему новенькій билетъ. Ананій Демьяновичъ, въ первый разъ увидѣвъ въ своихъ рукахъ такой страшно-крупный билетъ, былъ такъ очарованъ созерцаніемъ его, что даже пожалѣлъ разставаться съ нимъ. А когда приблизился онъ къ зданію Ломбарда, когда взглянулъ на массивное его зданіе съ желѣзными рѣшетками въ окнахъ и подвалахъ, сердце его замерло отъ тоски, какъ-будто предчувствуя бѣду какую-нибудь. Снова сомнѣніе одолѣло его. "А ну", подумалъ онъ: "какъ тамъ они деньги возьмутъ, а послѣ, въ черный день, и не отдадутъ? Конечно, дворникъ ручается, но все-таки лучше бы имъ храниться по-прежнему, въ надежномъ ящичкѣ, въ этомъ крупномъ, почтй-неразмѣнномъ видѣ?" И онъ, повинуясь внутреннему голосу, бросилъ на Ломбардъ взглядъ недовѣрчивости, потомъ поспѣшно отправился въ свой уголъ, въ Большой-Подъяческой-Улицѣ, и спряталъ свой новенькій, до крайности значительный билетъ въ потайной ящикъ на черный день.
Потомъ онъ снова предался строжайшей бережливости и самоусовершенствованію посредствомъ воздержанія отъ вечернихъ прогулокъ по Большой-Подъяческой-Улицѣ.
Ему, однакожь, много труда стоила борьба съ искушеніями разныхъ петербургскихъ радостей и съ природнымъ влеченіемъ къ роскоши не по своему состоянію. Онъ, можетъ-быть, и палъ бы въ этой борьбѣ, еслибъ долгая сосредоточенность въ самомъ-себѣ, продолжительное собесѣдничество съ своимъ самоваромъ не пріучали его постепенно къ полезному домосѣдству; а тутъ уже стали въ немъ развиваться гастрономическій вкусъ къ чаю и нѣкоторая родственная привязанность къ самовару. Благодаря этимъ счастливымъ наклонностямъ, онъ, потерпѣвъ годокъ другой отъ бурныхъ страстей, увлекавшихъ его въ трактиры и на острова, даже въ театръ, наконецъ, вполнѣ установился въ образѣ уединеннаго жительства, въ отчужденіи отъ всего міра, существующаго за предѣлами его угла въ квартирѣ Клеопатры Артемьевны. Даже трудно ему стало разставаться съ этимъ уголкомъ, когда какая-нибудь надобность вызывала его гуда, внизъ, въ шумный городъ, наполненный искушеніями. Эта привязанность значительно измѣнила его прежній служебный характеръ, отняла у него жосткое практическое свойство и сообщило ему способность къ нѣкоторому умственному паренію, особливо на ту пору, когда Ананій Демьяновичъ велъ бесѣду съ своимъ самоваромъ, отводилъ свою душу чаемь и задумывался, прислушиваясь къ долгой пѣснѣ, которую напѣвалъ его самоваръ.
Собесѣдничество его съ самоваромъ не есть риторическая фигура, употребленная произвольно, для усугубленія красоты и пріятности слога этой повѣсти: оно происходило дѣйствительно, потому-что Ананій Демьяновичъ, увлекшись очарованіемъ пѣсни своего самовара, часто обращался къ нему съ выраженіями своего восторга: "Ну, баронъ, ты опять понесъ свое... Ахъ, еслибъ разгадать о чемъ ты говоришь, на что ты яришься? Вѣдь не можетъ же быть, чтобъ это все просто, потому-что разогрѣли и разгорячили тебя. Ты не глупъ, какъ иной нашъ братъ, живой человѣкъ, ты свое дѣло знаешь, да и людямъ пользу приносишь. И много, чай, насмотрѣлся ты на своемъ вѣку, не то, что я, на-примѣръ, весь свой вѣкъ, бѣдный, провелъ въ трущобѣ!"
Разумѣется, что Ананій Демьяновичъ предавался своимъ изліяніямъ передъ любимцемъ-самоваромъ исключительно наединѣ съ нимъ, когда сожители его, господинъ Гоноровичъ и мѣщанинъ Калачовъ, находились въ отсутствіи. При нихъ онъ стѣснялся открывать свою душу, свои завѣтныя помышленія. Они, практическіе дѣятели уличной петербургской жизни, не поняли бы глубокаго сочувствія между имъ и его самоваромъ. А сочувствіе это все росло и усиливалось, особливо съ того времени, когда у Клеопатры Артемьевны поселилась Наталья Ивановна, и наконецъ дошло до полноты и. совершенной исключительности, когда новый жилецъ и купецъ Корчагинъ овладѣлъ драгоцѣнною внимательностью Натальи Ивановны. Тутъ уже онъ вполнѣ, съ дружескою искренностью довѣрился своему единственному во всемъ свѣтѣ сочувствователю, и сочувствователь отвѣчалъ ему жалобною пѣснію, иногда переходившею въ бѣшеные порывы самаго риторически-клокочущаго негодованія.
Много утѣшеній пролилъ этотъ самоваръ въ душу и желудокъ Ананія Демьяновича и, наконецъ, совершенно утѣшилъ его и посовѣтовалъ ему принять упомянутую мѣру, т. е. открыть кассу, опредѣленную на черный день, и повести себя въ-отношеніи къ Натальѣ Ивановнѣ точно такъ же, какъ повелъ безсовѣстный Корчагинъ: купить букетецъ хорошенькій въ вазочкѣ, не очень-дорогой, даже совершенно-скромный, чтобъ только напомнить Натальѣ Ивановнѣ о своемъ безпредѣльномъ уваженіи и лю... ну, и преданности, а вмѣстѣ съ тѣмъ и предъ злонамѣреннымъ Корчагинымъ выказать себя съ хорошей стороны, убѣдить его, что вовсе не презрѣнный и пропащій человѣкъ ведетъ скромную, уединенную жизнь и не по совершенной нищетѣ, а потому болѣе, что предпочитаетъ тихое самосозерцаніе на кожаномъ диванѣ, сокрытомъ отъ всего свѣта подержанными ширмами, открытому и мотоватому фанфаронству капиталиста.
Съ этими-то чувствованіями онъ вскрылъ, наконецъ, свою тайную кассу, признавая, что наступилъ для него давно-ожиданный и благоразумно-предупрежденный черный день.
Схвативъ перваго лихача, какой попался ему въ Большой-Подъяческой-Улицѣ, онъ поплелся чрезъ Садовую и Сѣнную на Невскій Проспектъ; по дорогѣ насмотрѣлся на разныя диковинки, кстати купилъ четвертушку чайку и уже благополучно приближался къ магазину мадамъ Кюзиньеръ, когда совѣсть вдругъ заговорила въ немъ, и экономическіе разсчеты кинулись ему въ голову и смутили его своими практическими выводами; но было уже поздно возвращаться на путь истины и самоусовершенствованія, потому-что онъ очнулся тогда только, когда стоялъ въ магазинѣ передъ самою мадамъ Кюзиньеръ, пресловутою цвѣточницею, въ толпѣ благородныхъ людей и всякой знати.