Но Всемогущему Богу было хорошо извѣстно, что она и не помышляла нанести оскорбленіе дорогой подругѣ! Тѣмъ не менѣе она нашла себя преступной въ отношеніи ея.
Она почувствовала себя какъ бы придавленной тяжестью совершеннаго ею дурного дѣла, какъ было когда то, въ ея раннюю молодость, по отношенію къ матери, когда она также не придавала въ своемъ умѣ значенія своимъ поступкамъ.
Опасеніе ея превратилось въ ужасъ при мысли, что теперь повторилось тоже самое, что уже было. Значитъ, она ни на шагъ не измѣнилась къ лучшему!
Ей представилась картина ея несчастной будущности.
И чѣмъ болѣе она убѣждалась въ своей преступности, тѣмъ чище и благороднѣе возставалъ передъ нею образъ Сигніи.
Всѣ эти мысли жгли Петру, какъ горячіе уголья; ей хотѣлось броситься къ ногамъ Сигніи, рыдать и умолять ее о прощеніи, пока та хоть одинъ разъ не взглянетъ на нее ласково. Стало темнѣть; если Сигнія уходила изъ дому, то должна была уже вернуться.
Петра побѣжала въ ея комнату, но дверь оказалась запертой на ключъ; Сигнія, значитъ, была у себя.
Когда Петра взялась за ручку двери, у нея страшно колотилось сердце.
-- Сигнія! Прошу тебя -- проговорила она голосомъ, полнымъ мольбы;-- пусти меня къ себѣ, мнѣ необходимо поговорить съ тобою! Сигнія! Я не могу больше вынести это!
Изъ комнаты никто не отозвался; Петра нагнулась, стала прислушиваться и стучать.