Она задыхалась, ей хотѣлось бѣжать.... куда, какъ,-- все равно... Но она не смѣла пойти внизъ къ матери; выйти же на улицу.... толпа ревѣла именно подъ единственнымъ окномъ ея комнаты.
Вдругъ стекло задребезжало, и камень упалъ на постель.
Вскрикнувъ отъ испуга, Петра бросилась въ дальній уголъ комнаты и запряталась за занавѣску, среди висѣвшихъ подъ нею платьевъ.
Долго оставалась она тамъ, краснѣя отъ стыда и дрожа отъ страха; страшныя видѣнія бродили у нея въ мозгу; то комната наполнялась насмѣшливыми лицами, то вдругъ ей казалось, что она плавала въ огненномъ морѣ... Нѣтъ, это было не море и не огонь, а -- о ужасъ глаза, тысячи, милліоны глазъ, огромныхъ глазъ, метавшихъ огненные взгляды или подмигивавшихъ ей.... и другихъ, смотрѣвшихъ на нее въ упоръ и дерзко, или такихъ, которые вылѣзали изъ орбитъ, косили по сторонамъ, безпрестанно закатывались, мигали....
-- О Боже! Спаси меня! Спаси!... воскликнула Петра.
Наконецъ, о блаженство, раздался еще и еще крикъ, послѣ чего шаги стали удаляться, наступила ночь, и все стихло. Петра вылѣзла изъ своего угла; бросилась на постель и спрятала лице въ подушки; но это не помогло ей избавиться отъ мыслей: она видѣла предъ собою мать, строгую и грозную, какъ черныя громовыя тучи, нависшія передъ бурей, надъ горами...
Не приходилось ли несчастной матери страдать изъ-за любви къ дочери?
Сонъ не пришелъ на помощь измученной молодой дѣвушкѣ; она не сомкнула глазъ, и утро наступило, не принеся съ собой успокоенія.
Она стала ходить по комнатѣ, придумывая, какъ бы найти способъ убѣжать отсюда; она не смѣла показаться на глаза матери, не смѣла также выйти при дневномъ свѣтѣ -- а вечеромъ они снова придутъ!
Приходилось ждать... ранѣе полуночи бѣгство было опасно.