Пока она угощалась, матросъ принялся болтать; онъ сообщилъ ей, что ея мать прислала на корабль ея сундукъ съ бѣльемъ и платьемъ и кромѣ того, всякой провизіи и разныхъ разностей.
Воспоминаніе о матери ясно предстало передъ Петрой.
Она увидѣла и поняла ее въ ту минуту лучше, чѣмъ за многіе прежніе годы, и до конца своей жизни сохранила драгоцѣнное воспоминаніе это въ своемъ сердцѣ. Когда, въ эту сокровенную минуту, образъ матери запечатлѣлся въ ея умѣ и она обратилась къ Богу съ тихой, довѣрчивой мольбой, она почувствовала себя успокоенной сознаніемъ, что наступитъ день, когда она доставитъ матери столько же радости, сколько причиняла ей въ настоящее время горя.
Педро Ользенъ видимо избѣгалъ встрѣчи глазъ на глазъ съ Петрой; Петра не могла видѣть его лица; изъ подъ плаща выглядывали только носъ и глаза, и то неясно, несмотря на это, она чувствовала, что ему страшно хотѣлось заговорить съ ней и онъ не зналъ только, какъ начать.
Педро вздыхалъ, садился, вставалъ, ходилъ вокругъ нея, но ему не удалось промолвить ни единаго слова, а она также не заговаривала съ нимъ.
Наконецъ онъ отказался отъ своего намѣренія; нерѣшительно вытащилъ онъ изъ кармана большой бумажникъ, пробормотавъ, что въ немъ сто спессій и даже немного больше.
Она протянула за деньгами руку и поблагодарила его. Когда же она подняла на него глаза, то замѣтила, что онъ пристально смотрѣлъ на нее глазами, полными слезъ.
Съ нею онъ лишался послѣдняго утѣшенія въ жизни. Какъ бы хотѣлось ему открыть ей тайну, послѣ которой Петра не разъ вспомнила бы о немъ съ нѣжностью! Но ему это было строго запрещено. Не смотря на запрещеніе, онъ не воздержался бы и все бы сказалъ ей... если бы могъ только заговорить. Если бы еще она помогла ему сколько нибудь въ этомъ!
Но Петра была утомлена, къ тому же ее преслѣдовала мысль, что онъ былъ первымъ виновникомъ ея проступка противъ матери. Теперь онъ былъ буквально невыносимъ для нея; его упорное торчаніе подлѣ только усиливало ея недовольство на него, а она и безъ того отъ утомленія чувствовала себя сильно раздраженной.
Конечно онъ, бѣдняга, и самъ это чувствовалъ! Ну что же? Онъ уйдетъ! Ему удалось наконецъ проговорить: "прощайте"! послѣ чего онъ вытащилъ изъ рукавицы свою сухощавую руку.