Намъ теперь сполагоря, легко трунить надъ этими разборами, но каково было молодому пѣвцу подъ градомъ такихъ привѣтствій нести на люди святыню души своей; да еще вмѣстѣ съ обрѣтеннымъ имъ только что заповѣднымъ, вѣковымъ кладомъ творчества народнаго,-- это, но пословица "знала лишь" его мощная "грудь, да подоплека."
Въ довершеніе,-- и, можетъ быть, не безъ участія тѣхъ же ревнителей чистоты нравовъ и изящества вкуса,-- двадцатилѣтняго пѣвца судьба загоняетъ куда-то къ Молдаванамъ, въ Бессарабію; и вотъ онъ, съ Байрономъ въ походномъ мѣшкѣ, въ красной рубахѣ и поярковой шляпѣ, летитъ на почтовыхъ, -- что сказочный Бова на самолетѣ коврѣ, въ тридесятое царство, на морѣ -- окіанъ, въ Кишиневъ, въ Одессу, словомъ, туда, гдѣ русскаго духа видомъ не видать и слыхомъ не слыхать.
Такое, положеніе славнаго пѣвца нашего въ эти ранніе годы, а съ нимъ и русской рѣчи, напоминаетъ положеніе богатыря царевича, запрятаннаго вмѣстѣ съ матерью въ бочку на другой же день рожденія; бочку заколотили накрѣпко, бросили въ море, плачетъ, бьется царица, ребенокъ растетъ не по днямъ, а по часамъ.... Сжалилась какая-то волна, вынесла бочку на берегъ.
Мать съ младенцемъ спасена,
А изъ бочки кто ихъ вынетъ?
Богъ неужто ихъ покинетъ?
Но вотъ,
Сынъ на ножки поднялся,
Въ дно головкой уперся;
Понатужился немножко....