Блещутъ маковки церквей
И святыхъ монастырей.
Это явилось въ сказкѣ, по лебединому велѣнью, на пустомъ островѣ, сказочному царевичу; но, -- тоже ни дать, ни взять, какъ въ сказкѣ, только неизвѣстно по чьему велѣнью, въ душѣ отторгнутаго воспитаніемъ, обществомъ, слоемъ, въ которомъ родился, -- въ душѣ богатыря пѣвца, явились русскіе коренные, незапамятные по старинѣ, а, между тѣмъ, живые, близкіе, родные всѣмъ намъ образы. Говорятъ: нянька у него была... Но, у кого же изъ тогдашнихъ баръ и не баръ, сочинителей не было сказочницы няньки, бабушки разсказчицы? Отчего же никому эта неясная вѣсть старины не запала такъ глубоко въ сердце, какъ, помѣшанному на Байронѣ, барченку, подростку Пушкину?
Нѣтъ, намъ сдается тутъ не одна нянька.... Кто-то другой еще указалъ юношѣ заросшую тропинку къ стародавнему тайнику, гдѣ были заперты мудреными, нѣмецкими замками, наши Бовы и Ерусланы, русалки, царь-дѣвицы съ жаръ-птицами и золотыми пѣтушками. Стучались, торкались, правда, въ эту пору дверь и до него, счастливца, и не разъ, другіе, но никому не отворилась заповѣдная. Одинъ великій, свѣтлый, дѣтски чистый и простой,-- какъ все великое,-- могучій юморъ юноши Пушкина вызвалъ изъ-подъ земли, опять на Русь, весь этотъ чудный, пестрый, неугомонно шаловливый рой забытыхъ было русскихъ сновидѣній, рожденныхъ русскимъ сердцемъ, русскою душой, русскою почвой призраковъ.
Этотъ громадный, величавый подвигъ, -- вѣковое, всемірное событіе въ исторіи творчества слова, -- эта міровая служба возсозданія и облеченья во всеоружіе красоты миѳа народнаго была совершена богатыремъ художникомъ такъ просто, такъ легко, что всѣмъ казалось,-- да и кажется еще донынѣ,-- службицей, не службой. Отогрѣтый пламенемъ любви пѣвца къ родному, оживленный чудодѣйственною силою творчества, озаренный лучами красоты, народный русскій миѳъ отнынѣ дѣлается достояньемъ всего человѣчества и вводитъ нашего поэта въ великую, безсмертную семью геніевъ всѣхъ вѣковъ и всѣхъ народовъ.
Въ эти же дни, другой великій, единоплеменный намъ, пѣвецъ шелъ, но уже болѣе торною дорогою, въ ту же заповѣдную глубь славянскаго духа; влюбленный въ полудикую красавицу, Литву свою, онъ, одинокій, на чужбинѣ, дѣлалъ одно дѣло съ русскимъ пѣвцомъ волшебникомъ. Какъ было не обняться имъ, другъ другу не подать сердечной вѣсти, какъ не слетаться на общій островъ пѣть свои безсмертныя, вѣщія пѣсни, встрѣтившись въ нѣдрахъ родного имъ обоимъ материка, гдѣ очутились пѣвцы, отправясь съ разныхъ мѣстъ и разными дорогами?
Такъ пѣсня первая дѣлается миротворцемъ двухъ поссорившихся братьевъ, народовъ польскаго и русскаго. Мицкевичъ переводитъ Пушкина; польск9й, литовскій миѳъ чрезъ Будрыса, Марину, панну, воеводу дѣлается своимъ въ семействѣ коренныхъ нашихъ русскихъ образовъ.
Среди пробужденныхъ отъ вѣковаго, непробуднаго сна, спасенныхъ отъ забвенья ликовъ, Пушкинъ сталъ сразу, какъ въ родной семьѣ, какъ дома, нигдѣ такъ ярко не горитъ, такъ обаятельно не блещетъ его юморъ, нигдѣ не привлекательна такъ добродушная его улыбка, какъ среди нихъ, въ Русланѣ, въ сказкахъ и всюду, гдѣ они выглянутъ, появятся. Простота, правда, жизнь, которыми благоухаютъ эти полевые цвѣты, эти, заглошіе было, чудные побеги души народной, тотчасъ же сдѣлались нѣмыми обличителями всего ложнаго, ходульнаго, чужаго въ русскомъ пѣснотворчествѣ. Въ первый же день возрожденія роднаго миѳа, словно отъ дуновенья богатырской головы, взвились и улетѣли невѣсть куда, на вѣки вѣчные, всѣ коленкоровые букеты, тогдашней нашей поэзіи, вмѣстѣ съ Агатонами, Хлоями и пудреными пастушками. Воздухъ очистился, гусли пѣвца преобразились. Съ вѣщихъ золотыхъ струнъ, о чемъ бы онъ не заигралъ, полетѣли, что ласточки, повѣяли ласкающіе будто вешній вѣтерокъ, благоуханные, какъ полюшко, какъ роща, теплые, родные наши звуки; точно весной все пробудилось, ожило; повѣяло сосной, березкой, ландышемъ, черемухой.
Читая стихотворенія его, кто не чувствовалъ, что высказанное пѣвцомъ давнымъ давно бродило у меня, у васъ въ головѣ, на сердцѣ, на душѣ, а теперь созрѣвъ, выяснившись, только воплотилось въ гармоническій стихъ, въ ясное, прозрачное, что струйка ключевой воды, звонкое слово. Кромѣ картинъ и образовъ, душевныя движенья, помыслы, грёзы, чувства -- все не чужое въ нихъ,-- этихъ весеннихъ, теплыхъ пѣсняхъ, все наше человѣческое, русское. Какъ будто
....весла зашумѣли