Я не помню подробностей этого первого разговора, да и не в них дело, но тогда же я отчетливо почувствовал, как Чехов был пристально внимателен к другому человеку -- совсем для него случайному. И это не был интерес специфически писательский, а именно человеческий. Пожалуй, в этом была и доброта, но не такая теплая и конкретная, какая присуща была В. Г. Короленко, у Чехова была она, как бы несколько далекая: не данный, сидящий перед ним человек, а он же,-- конечно живой,-- но как один из тех живых существ, которые именуются человеком. У Чехова, несомненно, присутствовала всегда свойственная ему органически дума о людях, о человеке: о жизни. И вот он сидел в сумерках и говорил, с паузами, покашливая, спрашивал что-нибудь, я так это воспринималось: точно хочет проверить себя, прикинуть свое "издали" на этом вблизи сидящем, приехавшем оттуда -- из всегда молодой Москвы.
Чехов был человеком конкретностей и писал живых людей, может быть, как никто, но эти конкретности он давал по-особому, на широком и спокойном горизонте своего раздумья. Так иногда, на закате, увидишь стебли полыни или дикой рябинки, они такие же, как и те, что у тебя под ногами, но и не те, ибо конкретность их дана с гравюрною четкостью, и даны расстояние, простор и грань горизонта, и теплая желтизна уходящего неба. Это сочетание конкретности и дали, живого быта и длительного раздумья, оно и является основным в творческой манере Чехова.
Какого же рода было это раадумье? Несомненно, оно было очень разнообразного свойства: в философского и социального--тому имеется много свидетельств. Во вторую свою встречу с Чеховым я очень остро почувствовал именно этот социальный интерес писателя и, притом, не отвлеченный, головной, а напротив -- живой, исполненный настоящего человеческого тепла.
Я увидел Чехова на одной из выставок картин в Москве. Он был один, но я не подходил к нему, стесняясь напомнить о нашем случайном знакомстве, однако он сам, взглянув и помедлив секунду, узнал меня.
-- Да, хорошо написано,-- сказал он о портрете какого-то генерала,-- но кому это нужно, зачем?
Портрет привлекал общее внимание, и мастерство художника было налицо. Но Чехов не захотел углубить свою мысль, и она приобрела всю свою значительность лишь в порядке противопоставления.
Не рассеянно, но очень быстро прошел он ряд других полотен, и надолго остановился затем перед одной небольшой картиной.
-- Вот,-- сказал он,-- вот что я вам хотел показать. Это хорошо.
Я не помню, чья это была картина, но передо мной встают и теперь -- фабричные задворки, вечер, лиловатая мгла и молодой рабочий с ребенком на руках; он держит его очень неловко и очень бережно, со скуповатою, может быть -- чуть-чуть стыдливою, нежностью, которую хотел бы не показать. Чем-то родственно этому сочетанию чувств было и само восприятие Чехова, и молчание его было для меня выразительно полно: сам он писал не потому лишь, что умел отлично писать и хорошо знал человека, но и потому, что он человека любил и жалел, и думал, по-своему, об устроении его неустроенной жизни.
Иван Новиков.