Орочоны, о которыхъ я уже упоминалъ выше, живя постоянно въ лѣсу и, слѣдовательно, чаще другихъ промышленниковъ встрѣчаясь съ медвѣдями, бьютъ ихъ весьма просто, тоже въ одиночку. Орочонъ, собравшись на медвѣдя въ берлогѣ, или встрѣтившись съ нимъ въ лѣсу нечаянно, старается раздразнить его до того, чтобы звѣрь вышелъ на поединокъ. Если медвѣдь, раздраженный охотникомъ, бросится на него, чтобы изломать его въ своихъ лапахъ, то орочонъ тотчасъ прячется за какое нибудь толстое дерево и, вертясь за нимъ, дождется того, что звѣрь схватитъ пастью руку охотника, подставляемую имъ нарочно, въ которой держится желѣзная распорка. Она очень походитъ на обыкновенный якорь-кошку, съ тою только разницею, что лапы ея почти прямыя и имѣютъ зазубрины. Рукоятка распорки дѣлается изъ крѣпкаго дерева такой длины, чтобы ее можно было удобно держать рукою; то есть она не дѣлается длиннѣе шести вершковъ, а самая распорка въ поперечникѣ (въ длину двухъ лапъ) не болѣе 5 вершковъ. Конечно, распорка дѣлается такъ прочно, чтобы она не могла сломаться отъ медвѣжьихъ зубовъ. Весь инструментъ вѣситъ не больше трехъ фунтовъ. Къ концу рукоятки привязывается крѣпкій кукуиный { Кукуиный -- то есть ремень изъ шеи дикаго козла (гурана) или изюбра, чрезвычайно прочный и мягкій.} ремень; охотникъ беретъ въ руку (за рукоять) распорку и обертываетъ этимъ ремнемъ руку такъ, чтобы распорка только не могла выпасть; на самую распорку надѣваетъ какой нибудь старый рукавъ и надвигаетъ его по ней до самаго рукава надѣтой одежды охотника. Это дѣлается для того, чтобы не было видно распорки, а медвѣдь, хватая за ложный рукавъ, въ которомъ скрыта распорка, думаетъ, что онъ схватываетъ охотника за руку. Между тѣмъ орочонъ, всунувъ распорку въ пасть медвѣдю, тотчасъ выдергиваетъ руку и подхватываетъ звѣря на пальму (это орочонское названіе рогатины, то есть ножа вершковъ шести длиною, крѣпко насаженнаго на черенъ длиною четвертей 7 или 8), или ножикъ и докалываетъ звѣря, какъ теленка; потому что медвѣдь, схвативъ распорку ртомъ и размозживъ себѣ пасть, всегда старается ее вытолкнуть лапами, сердится, но тѣмъ сильнѣе наноситъ себѣ страшныя раны во рту и, въ этомъ случаѣ, мало обращаетъ вниманія на охотника, который, пользуясь этимъ, орудуетъ съ медвѣдемъ своей пальмой, или полеемъ, нанося ему смертельныя раны. Распорка эта носится нѣкоторыми орочонами постоянно за поясомъ, съ надвижнымъ фальшивымъ рукавомъ и, въ случаѣ надобности, проворно принимаетъ свое назначеніе въ рукахъ сибирскихъ охотниковъ. Главное въ этой охотѣ -- заставить медвѣдя выйдти на поединокъ и не упустить удобной минуты втолкнуть распорку въ медвѣжью пасть. Но все это хорошо толковать ходя дома въ кабинетѣ, а не въ лѣсу съ медвѣдемъ. Нельзя не удивляться смѣлости, навыку и проворству охотниковъ, которые пускаются на такія продѣлки!!... Еще замѣчательнѣе, что нѣкоторые промышленники изъ орочонъ не употребляютъ и распорки, а ходятъ на медвѣдей съ одной пальмой безъ всякой боязни, и, убивъ на своемъ вѣку нѣсколько десятковъ медвѣдей, доживаютъ до глубокой старости, не имѣя ни одной царапины отъ медвѣжьихъ когтей!!... Не думайте, чтобы орочонская пальма была такая же озойная (большая), какъ рогатина, употребляемая въ Россіи при медвѣжьей и кабаньей охотѣ. Нѣтъ! пальма -- это, какъ я уже сказалъ выше, ножъ, насаженный на палку, которая для большей прочности обвивается плотно вареной берестой; она не имѣетъ подъ ножемъ крестообразной поперечины, какъ рогатины, и вѣситъ не болѣе 4 или 5 фунтовъ, тогда какъ мнѣ случалось видѣть въ Россіи медвѣжьи рогатины аршина въ четыре длиною и до 30 фунтовъ вѣсомъ. Не могу не упомянуть при этомъ, что орочоны такъ ловко дѣйствуютъ пальмой, что, срубивъ ею небольшое деревцо съ одного раза, они успѣваютъ перерубить его пополамъ во время паденія, не допустивъ коснуться земли. Кромѣ того, пальма у нихъ замѣняетъ топоръ въ домашнемъ обиходѣ.

Вотъ всѣ болѣе извѣстные способы истребленія медвѣдей, употребляемые въ Забайкальѣ.

Здѣсь при медвѣжьей охотѣ собакъ берутъ только на случай и спускаютъ ихъ тогда, когда первая попытка неудачна, т. е. когда раненый медвѣдь бросится на охотниковъ, или станетъ самъ спасаться бѣгствомъ,-- тогда необходима хорошая собака, чтобы не допустить медвѣдя уйти. Но при одиночной охотѣ въ лѣсу, гдѣ больше доводится случаевъ нечаянно встрѣчаться съ медвѣдями, хорошая собака никогда не лишнее дѣло; напротивъ -- скорѣе необходима.

Самыя лучшія медвѣжьи шкуры здѣсь продаютъ не дороже 12 и много 15 руб. сереб., а обыкновенная цѣна имъ отъ 5 до 8 р. Сало медвѣжье продается отъ 2 до 5 руб. сер. пудъ. Мясо ихъ ѣдятъ въ Забайкальѣ только инородцы и нѣкоторые гастрономы благороднаго сословія. Русскіе простолюдины въ пищу его не упобляютъ. Но если орочонъ убьетъ медвѣдя, это для него большой праздникъ. Кромѣ различныхъ суевѣрныхъ обрядовъ, которые совершаются не только дома въ юртѣ, но и на мѣстѣ смерти звѣря, тотчасъ послѣ послѣдняго вздоха его, орочонъ приглашаетъ своихъ знакомыхъ и родныхъ, стоящихъ юртами гдѣ нибудь неподалеку въ лѣсу, откушать лакомаго блюда они ѣдятъ медвѣжье мясо до послѣдней возможности, то есть до тѣхъ поръ, пока животы ихъ не раздуются и кушавшіе, тутъ же около котла, не упадутъ навзничь или на спину и заснутъ мертвецкимъ сномъ. Дѣйствительно, нельзя не удивляться, что орочоны въ состояніи переносить страшный голодъ и въ случаѣ добычливой охоты жрать, въ полномъ смыслѣ этого слова, такъ, что нужно хорошихъ трехъ ѣдоковъ противъ одного плюгаваго орочона. Во время весны, когда загрубѣетъ снѣгъ и орочону трудно изоблавить какого нибудь звѣря, или по неимѣнію огнестрѣльныхъ припасовъ, что часто съ ними случается, орочоны цѣлыми семьями голодаютъ недѣли по двѣ, пропитываясь одной сосновой корой и различными гнилушками, какъ-то: чагой или шультой { Чага -- это ничто иное, какъ натеки на старыхъ, высохшихъ, полусгнившихъ березахъ; а шулѣта добывается имъ такой же березы, но не снаружи, какъ первая, а изнутри, около сердцевины. Не зная хорошенько въ чемъ дѣло, я спросилъ однажды бѣдную старуху, чтобы она объяснила мнѣ, что такое шульта и что такое чага, ибо здѣшніе бѣдные жители тоже употребляютъ ихъ въ пищу;-- старуха, не умѣя объяснить въ чемъ дѣло, сказала такъ:-- "шульта молъ гнилыя, березовыя палки, добытыя изнутри березы на корню; ихъ сваришь, такъ вода будетъ красная, которую мы, бѣдные, и дудимъ вмѣсто кирпичнаго чая, а чача -- березовые натеки; сваришь, такъ будетъ вода желтая, отъ этой шибко сердце давитъ, она хуже шульты, вотъ и все".}, варя ихъ въ водѣ,-- доходятъ до того, что они едва бываютъ въ состояніи убить домашняго оленя, въ случаѣ самой крайности, чтобы не умереть голодной смертію. Орочоны говорятъ, что жирная медвѣжина чрезвычайно дородна для нихъ, потому что она имѣетъ особенное свойство позывать человѣка на сонъ и согрѣвать въ холодное время; они говорятъ, что наѣвшись медвѣжины, "ни въ какую стужу не околѣешь", то есть не озябнешь, и будто никакое другое мясо съ ней въ этомъ случаѣ сравниться не можетъ.

Здѣсь медвѣжій жиръ употребляютъ отъ многихъ болѣзней, какъ наружныхъ, такъ и внутреннихъ. Имъ хорошо мазать лошадиныя садки, гдѣ бы онѣ ни были,-- скоро заживаютъ и покрываются шерстью. Словомъ, медвѣжина въ народномъ употребленіи слыветъ какъ средство оживляющее, обновляющее, возрождающее и наконецъ, какъ сила чарующая въ прекрасномъ полѣ простаго народа. Въ послѣднемъ случаѣ въ особенности отличается медвѣжій корень, о которомъ я упомянулъ выше; онъ употребляется у здѣшнихъ волокитъ, какъ средство присушивать тѣхъ прекрасныхъ особъ, которыя не поддаются обыкновеннымъ избитымъ средствамъ ухаживанья. Вотъ тутъ волокиты и прибѣгаютъ къ различнымъ чарующимъ силамъ, и между прочимъ къ медвѣжьему корню, который, но народному говору, имѣетъ особенную магическую силу. Корни эти всегда водятся у деревенскихъ знахарокъ и знахарей,-- за нихъ они платятъ довольно дорого промышленникамъ, которые ихъ находятъ въ лѣсу, и еще дороже берутъ съ любителей прекраснаго пола. Здѣсь разсказываютъ пропасть легендъ о чарующей силѣ этого корня. Такъ напримѣръ, если брачная чета живетъ между собою худо и не имѣетъ дѣтей, то знахари, по просьбѣ той или другой половины, или близкихъ родственниковъ, прибѣгаютъ обыкновенно къ этому корню и даютъ его съ различными суевѣрными обрядами въ пищѣ, питьѣ или другимъ какъ нибудь образомъ, но такъ, чтобы объ и томъ не знало то лицо, къ которому это прямо относится -- и странное дѣло, а говорятъ, что этимъ помогаютъ многимъ "и любовь и совѣтъ держать и дѣтей наживать". Еще забавнѣе говоритъ народное преданіе, что будто про эту силу чаровать узналъ нечаянно одинъ промышленникъ, который во время медвѣжьей гоньбы скрадывалъ медвѣдя. Вотъ что говоритъ легенда: -- охотникъ замѣтилъ, что медвѣдица, при всемъ любезномъ заискиваніи самца, никакъ не соглашалась на его ласки. Тогда медвѣдь убѣжалъ отъ дражайшей половины на увалъ, порылъ землю и прибѣжалъ назадъ съ какимъ-то корешкомъ, который онъ, покушавъ самъ, далъ отвѣдать и медвѣдицѣ.-- Та попробовала и вскорѣ отдалась вполнѣ медвѣдю. Охотникъ все видѣлъ; убилъ медвѣдя, сбѣгалъ на увалъ, отыскалъ этотъ корень и отправился домой. Пріѣхавъ въ деревню онъ, никому не говоря, пошелъ съ этимъ корешкомъ на вечорку { Вечорка -- это собраніе дѣвушекъ и молодыхъ ребятъ въ какомъ либо домѣ, вечеромъ, гдѣ поются пѣсни, происходятъ пляски подъ скрипки, балалайки и плясовыя пѣсни, гдѣ женихи высматриваютъ невѣстъ и кажутъ себя; гдѣ происходятъ различныя любовныя интриги и проч.}, чтобы испытать самому его дѣйствіе, и замѣтилъ чудеса его чарующей силы; на другой день охотникъ отправился на какую-то сватьбу и удивился еще болѣе... Вскорѣ этотъ промышленникъ прослылъ по всему окододку за знахаря по дѣламъ любовнымъ, сталъ ѣздить по свадьбамъ въ дружкахъ { Дружка -- это человѣкъ знахарь, безъ котораго здѣсь не играется ни одна простонародная свадьба. Онъ первый вездѣ на свадьбѣ,-- ему первый кусокъ, первая чарка. Обязанности его чрезвычайно разнообразны.} и дѣлалъ чудеса...

Однажды глубокой осенью, уже по снѣгу, я нашелъ въ лѣсу до половины съѣденнаго медвѣдя, около котораго кромѣ волчьихъ слѣдовъ никакихъ другихъ не было. Надо полагать, что медвѣдь былъ растерзанъ волками живой, ибо около трупа мѣсто было избито и истоптано медвѣжьими и волчьими слѣдами и видна была кровь, медвѣжья и волчья шерсть; кромѣ того попадались карчи и камни, которые по видимому лежали не на своихъ мѣстахъ и, вѣроятно служили медвѣдю при оборонѣ, они тоже были окровавлены и исцарапаны когтями. Промышленники утверждаютъ, что медвѣди, преслѣдуемые волками, не имѣя возможности спастись отъ нихъ силою, заскакиваютъ на полѣнницы дровъ, или на зароды (стога) сѣна, оставленные или въ лѣсу, или около -- въ логахъ, окрестными жителями, и защищаются полѣньями до послѣдней возможности.

Считаю излишнимъ говорить о томъ, что медвѣдь чрезвычайно крѣпокъ на рану и умѣетъ постоять за себя, если раны не смертельны. Сила челюстей его удивительна; зубами онъ дробитъ огромныя кости, перекусываетъ толстые березовые быстрыги; а лапами бьетъ такъ сильно, что съ одного удара убиваетъ до смерти человѣка и роняетъ лошадь на землю. Сила его замѣчательна -- онъ, стоя на дыбахъ, легко держитъ въ переднихъ лапахъ большихъ быковъ и лошадей, и даже перетаскиваетъ ихъ съ одного мѣста на другое. Когтями онъ царапаетъ или, лучше, сказать деретъ жестоко, ими онъ отворачиваетъ цѣлыя глыбы земли, когда сердится или приготовляетъ себѣ берлогу.

Медвѣжьи кости чрезвычайно крѣпки и толсты, но хрупки. Малосильныя винтовки ихъ пробить не могутъ и пули, пробивъ кожу и встрѣтя кости звѣря, сплющиваются, не принося особеннаго вреда медвѣдю. Здѣсь много убиваютъ медвѣдей со старыми заросшими пулями и желѣзными обломками отъ холоднаго оружія. Однажды убили медвѣдя, у котораго нашли на лопаткахъ три заросшихъ пули, а на лбу, подъ кожей, цѣлое перо отъ орочонской пальмы. Такихъ медвѣдей, съ явными знаками выдержанной борьбы съ человѣкомъ, здѣсь называютъ людоѣдами. Замѣчено, что тѣ медвѣди, которые хоть разъ отвѣдали людскаго мяса и выдержали побѣду надъ человѣкомъ, чрезвычайно опасны -- они наглы, небоязливы и сами нападаютъ на людей.

Странно, что въ Забайкальѣ почти не существуетъ повѣрья, столь извѣстнаго въ Россіи, что сороковой медвѣдь роковой и самый опасный для охотника. Я не слыхалъ здѣсь ни отъ одного промышленника -- инородца, кромѣ нѣкоторыхъ русскихъ звѣровщиковъ, чтобы они боялись сороковаго медвѣдя...

Увѣренность въ себя, въ побѣду надъ врагомъ, какъ я сказалъ выше, играетъ чрезвычайно важную роль въ звѣриномъ промыслѣ. Вотъ почему здѣшніе истые охотники до медвѣдей съ такою же обычною легкостью бьютъ и сороковаго медвѣдя, какъ предъидущихъ,-- тогда какъ въ Россіи многіе звѣровщики, дойдя до сороковая, оставляютъ совсѣмъ медвѣжій промыселъ, вѣсятъ ружье на стѣну и изъ паническаго страха боятся даже ходить въ лѣсъ, чтобы случайно не встрѣтиться съ сороковымъ; а нѣкоторые, посмѣлѣе, отправившись на него, или платятся жизнію, или отъ него недешево отдѣлываются. Въ самомъ дѣлѣ, здѣсь исковерканныхъ и обезображенныхъ медвѣдями охотниковъ чрезвычайно мало, сравнительно съ числомъ убиваемыхъ медвѣдей. Тутъ несчастій этого рода бываютъ преимущественно отъ случайныхъ, совершенно неожиданныхъ встрѣть съ медвѣдями, не приготовившихся къ тому охотниковъ, которые отъ паническаго страха теряются и потому попадаютъ въ лапы звѣрю. Съ отважными удальцами этого не бываетъ,-- они всегда находчивы, и воспользовавшись какимъ нибудь счастливымъ случаемъ, ловко отдѣлываются отъ нападающихъ медвѣдей. Я знаю много случаевъ того и другого рода и прихожу къ такому заключенію, что лишь только человѣкъ былъ находчивъ, смѣлъ, даже не имѣя при себѣ никакого оружія, легко надувалъ медвѣдя и невредимо возвращался домой.