Церковные кресты мараетъ черный дымъ;
Дискъ солнца золотой, садясь за косогоромъ,
Уже не кажется причастіемъ святымъ...
И здѣсь-то вотъ именно и кроется разгадка городоненавистничества, неожиданно овладѣвающаго тѣмъ культурнымъ пустоцвѣтомъ, образцомъ котораго является герой г. Русова. Онъ внезапно становится "деревенщикомъ", стремится къ "опрощенію". Были и въ старомъ народничествѣ свои "опрощавшіеся", свои "деревенщики". И они взывали къ "духу полей" противъ "духа городовъ". Но "духъ нолей; былъ для нихъ духомъ стихійнаго, непочатаго бунтарства, который они хотѣли оплодотворить послѣднимъ словомъ городской цивилизаціи: идеями научнаго, рабочаго соціализма. Не то -- "духъ полей", къ которому тянетъ героя г. Русова. Его "поля" -- не современныя, раздираемыя земельной неурядицей и внѣшнимъ гнетомъ, глухо волнующіяся ноля, а поля "добраго стараго времени, съ неподвижными устоями, съ жизнью, мирно текущей въ узкой, вѣками выбитой колеѣ. "Тотъ духъ полей былъ мирнымъ духомъ Бога, онъ не любилъ борьбы, волненій, мятежа". Это -- деревня въ праздничный день, какъ она идиллически выглядитъ изъ окна запущенной помѣщичьей дачи- усадьбы. Человѣкъ на лонѣ природы, нераздѣльная часть этой живой природы, ея прямое продолженіе, утопающее въ ней съ чувствомъ какой-то непосредственной, пантеистической связи съ нею. Недаромъ у Толстого призывъ къ землѣ, къ деревнѣ означалъ также призывъ къ религіозному сліянію съ космосомъ. Недаромъ эту тему съ его легкой руки всячески пережевывали богоискатели всѣхъ ранговъ и видовъ.
Вотъ въ чемъ секретъ "тяги къ деревнѣ" въ романѣ г. Русова. Мы видѣли, что онъ начинается элегіей -- воспоминаніями грустнаго дѣтства, и продолжается трагедіей -- трагедіей издерганной интеллигентной души, попавшей въ бурный, студеный потокъ политическихъ событій недавняго прошлаго. Кончиться онъ долженъ идилліей... въ тихой деревенской пристани, подъ кровлей "отчаго дома", изъ-подъ которой неразумное дитятко ушло, подобно блудному сыну, скитаться по партіямъ, теченіямъ и направленіямъ. "Что-то старинное, близкое, какъ выцвѣтшій портретъ покойной матери, наполнило сердце томительнымъ стремленіемъ куда-то скорѣе вернуться, припасть, цѣловать землю"... Онъ мчится въ деревню, и въ ушахъ у него звучитъ чье-то двустишіе "убаюкай меня, убаюкай, голубыхъ вечеровъ тишина!"- И припоминается старый домъ, воспоминанія дѣтства, большой иконостасъ, мигающимъ огонькомъ теплящаяся лампада передъ образомъ "Всѣхъ Скорбящихъ Радости", мать съ непонятными тогда для малышей, но тѣмъ болѣе чудными словами "Богородице, дѣво, радуйся"... И тутъ же еще воспоминаніе --
Ave, Maria! Лампада тиха,
Въ сердцѣ готовы четыре стиха.
"Тяга къ деревнѣ" органически сливается у нашего героя съ "тягой къ вѣрѣ". Немало ихъ, усталыхъ и разбитыхъ, хотя бы и не Богъ вѣсть, отъ какихъ трудовъ, жертвъ и лишеній, обратилось къ старому, традиціонному прибѣжищу -- религіи. Недаромъ послѣ неудавшейся революціи одно время такъ сильно нашумѣло богоискательство. Но интеллигентскія исканія Бога, полныя "мудрствованія лукаваго", опротивѣли нашему герою. И нельзя сказать, чтобы очень лестны были характеристики, чтобы очень привлекательны были картинки, рисуемыя авторомъ съ натуры, изъ этого міра интеллигентскихъ шатаній и разброда. Приведемъ двѣ-три изъ нихъ.
"У меня передъ глазами всплываетъ ярко освѣщенный залъ. На стульяхъ полныя и грузныя дамы, блѣдныя дѣвицы въ локонахъ, и съ неестественно расширенными глазами. Кое-гдѣ черныя пятна мужчинъ. Дальше, у стѣнъ и на послѣднихъ мѣстахъ, разноцвѣтные студенты и студентки. Словомъ, толпа очень пестрая. Съ эстрады, тоже набитой разнымъ народомъ,-- литераторы, актеры и прочіе въ этомъ родѣ сидя въ натянутой позѣ Философовъ читаетъ рефератъ, лѣниво, небрежно, безъ всякаго захвата. Но все шло хорошо. Упоминались Христосъ, Антихристъ. Владиміръ Соловьевъ, говорилось о богопознаніи, о русской революціи, еще, кажется, о французскомъ синдикализмѣ. Гиппіусъ изъ-за стола рядомъ съ докладчикомъ лорнировала публику, публика разсматривала Гиппіусъ. И преній сошли бы прекрасно, если-бы одинъ молодой, но почти знаменитый поэтъ не вздумалъ укорить собравшихся тѣмъ гримномъ, который они беззаботно съѣдятъ, какъ всегда, и послѣ доклада Философова. Заявленіе произвело сенсацію. Загремѣли свистки и шиканье. Мережковскій вскакиваетъ и, указывая перстомъ на оратора, что то говорить о высокомъ. Собраніе оживилось, атмосфера зарядилась электричествомъ. Мережковскій поднимается вновь и произноситъ громовую рѣчь о чортѣ. Его не слушаютъ. Гдѣ-то въ суматохѣ начинаются личныя пререканія. Произносится слово "подлецъ". Кое-кто берется за стулья. Дама падаетъ въ обморокъ...".
А вотъ и еще сценка, гдѣ наши богоискатели пробуютъ искать сліянія съ народомъ. Мѣсто дѣйствія -- подвальный трактиръ безъ крѣпкихъ напитковъ.