"Спервоначалу публика и разговоры весьма странные: простой рабочій народъ... какіе-то странники... Но зачѣмъ среди нихъ, то тамъ, то здѣсь, господа, студенты, дамы въ перчаткахъ, которыя чуть держатся за стаканъ, далеко отставивъ мизинецъ? Татаринъ, еще чей-то длиннополый сюртукъ, большая борода и очки, не то дьяконъ не то Богъ его знаетъ кто такой. Но здѣсь и великолѣпная фигура Н. А. Бердяева, и скромный пиджачекъ С. Н. Булгакова, который безперечь теребитъ свою бородку...
"Изъ угла черный студентъ, армянинъ по виду и по акценту, возвышаетъ голосъ и начинаетъ громить вселенскіе соборы торопливо. избитыми фразами, какъ то ни къ чему. Всѣ замолкаютъ и сконфуженно слушаютъ, потупивъ глаза. А тотъ, ничто-же сумняшнся, докторальнымъ тономъ всезнающаго юнца, для котораго расчесать что угодно все равно, продолжаетъ размахивать своей дѣтской саблей..."
"Владиміръ Ѳедорычъ (онъ у меня "свободный христіанинъ") путаясь въ выраженіяхъ, нескладно жестикулируя, мотая головой, но искренно, съ милой улыбкой простодушнаго человѣка, объяснялъ одинъ спорный евангельскій текстъ. Длиннополый сюртукъ, тыча кривымъ пальцемъ въ пространство, ядовито обличалъ бѣлобрысаго студента-католика въ папской непогрѣшимости...
"Н. А. Бердяевъ началъ цѣлый докладъ о свободѣ и благодати, но былъ сбитъ въ текстахъ тѣмъ же длиннымъ сюртукомъ. Для постоянныхъ справокъ, евангеліе и даже вся библія были у многихъ въ рукахъ.,
"Мнѣ было интересно, но мало трогательно. Я все ждалъ не ѣдкихъ, не сухихъ, не замысловатыхъ текстуальныхъ преній, а слова живой любви и живого вдохновенія. Вѣдь слушаютъ такъ внимательно, говорятъ такъ увлеченно!
"И мнѣ мало-по-малу дѣлалось скучно, и немного досадно на безплодное пыланье сухого огня, который вспыхивалъ, трещалъ, а не сіялъ, и не грѣлъ...".
Немало еще литературныхъ персонажей стиля-модернъ фигурируетъ передъ нами въ романѣ г. Русова. Для человѣка, непосвященнаго въ кружковые вкусы этой среды, иные эпизоды поражаютъ своей неожиданностью. Вотъ отрывокъ изъ разговора нашего героя съ одной современной Кукшиной модернизма:
-- ...А помните, въ Петербургѣ? На средахъ у Вячеслава Ивановича? Какъ Бородецкій {Это одна изъ особенностей г. Русова: онъ въ романѣ иныхъ литераторовъ заставляетъ фигурировать въ чужихъ разсказахъ подъ полными фамиліями, другихъ (какъ Кистяковскаго) прозрачно описываетъ подъ ихъ иниціалами, третьихъ болѣе нежели прозрачно переименовываетъ -- вродѣ Сергѣя Бородецкаго или Анатолія Раменскаго. А вотъ скульптура Коненкова, хоть это живое лицо, такъ таки прямо заставляетъ быть дѣйствующимъ персонажемъ романа, воскуряя ему фиміамы. Оригинальный пріемъ, не-правда-ли?} назвалъ чортомъ Ремизова и вытащилъ его на средину комнаты за вихры? А Алексѣй Михайловичъ тому обрадовался, притворился настоящимъ чортомъ, и присѣлъ на корточки, какъ испуганный заяцъ?
"Я вспомнилъ эту исторію...".
Оставляемъ, конечно, на отвѣтственности автора романа фактическую сторону его повѣствованія о живыхъ лицахъ. Какъ бы то ни было, мы вполнѣ понимаемъ, что такое богоискательство можетъ имѣть только преходящій успѣхъ сенсаціи, моды,-- почти эксцентричной выходки. И я нисколько не сомнѣваюсь, что большинство "cѣряковъ" въ трактирѣ, бесѣдовавшихъ съ этими барынями, студентами и ищущими Бога литераторами, опредѣлили ихъ себѣ коротко и ясно: "все блажатъ, господа-то!". И я понимаю, что герой романа г. Русова, въ концѣ-концовъ, говоритъ: "для меня ваше разумное христіанство подобно голой, безлиственной, безплодной смоковницѣ. Ни красы въ немъ, ни радости!".