Подобно безплодной смоковницѣ... Жестокій приговоръ, но вѣрный. Всѣ эти спусканія въ "подвальные трактиры" для бесѣдъ на религіозныя темы съ какими-то странниками, рабочими, старовѣрами, разстриженными дьяконами,-либо -- пустая игра, либо попытка начать русскую реформацію. Но реформація въ Россіи невозможна. И не потому, чтобы не было задатковъ ея въ простонародью Наше сектантство, имѣющее цѣлую исторію -- развѣ это не попытка на самобытную русскую реформацію? Она не удалась, потому что она была попыткой запоздалой. Реформація могла совершить свое побѣдоносное шествіе на западѣ, потому что она началась въ тѣ времена, когда она не только была прогрессомъ религіозной мысли для народа, но и послѣднимъ словомъ передовой интеллигентской мысли. А участіе послѣднихъ необходимо для идейнаго объединенія движенія, для предотвращенія его распыленія на мелкія секты, для созданія одной крупной религіозно-реформаторской идеологіи, способной слить все броженіе въ одинъ потокъ. Но теперь... слишкомъ далеко шагнула интеллигентская: мысль, чтобы даже "задопятники" ея, брызгающіе живой водой на омертвѣвшія догмы и мертвой водой на науку, во грѣсѣхъ свѣтской мысли зачастую,-- чтобы они могли говорить на одномъ языкѣ съ настоящими "искателями правды Божьей" изъ народа. Нелегко, видно, приходится нашимъ богоискателямъ создавать новую вѣру, вѣчно оглядываясь то на Канта, то на Джемса, то даже на Нитц- ше. Слишкомъ ужъ приходится "мудрствовать лукаво" и слишкомь много хлопотъ съ собственной теоретической совѣстью. Чтобы быть вождями реформаціи, нужно было имѣть непререкаемую внутреннюю вѣру въ себя, въ свое призваніе, въ единоспасающую истину своей проповѣди. А вѣдь наши богоискатели... они прежде всего насквозь гкептики. Они хотятъ вѣрить, хотятъ найти Бога. А одного хотѣнья здѣсь далеко недостаточно. Пышной фразеологіей вѣры не замѣнишь самой вѣры. Я не говорю уже о тѣхъ, кто, собственно, самъ не знаетъ, богоискателемъ ему больше хочется быть или богоборцемъ...
Герой романа г. Русова въ разгарѣ своей "тяги къ вѣрѣ" раскрылъ "послѣднее сочиненіе извѣстнаго писателя съ мистическимъ настроеніемъ". "И тотчасъ же,-- говоритъ онъ:--
"Сталъ я раздражаться на сочинителя за ту возвышенную ложь, за то невыносимое кривлянье, которыя вдругъ стали мнѣ ясны въ его писаніяхъ, въ немъ самомъ, въ его жизни, проповѣдничествѣ. Я ли самъ по себѣ былъ въ такомъ скверномъ настроеніи, или открылась мнѣ нѣкая правда о писателѣ, что онъ и есть, на самомъ дѣлѣ, такой манерный лгунъ, я не знаю, только безъ противнаго раздраженія я не могъ о немъ думать. Торчитъ онъ передо мной, маленькій, черненькій, какъ жучекъ, съ вытаращенными глазами, и хочется схватить за шиворотъ, и нѣкоторое время съ сердцемъ потрясти его тщедушную фигурку. Вотъ тебѣ! вотъ тебѣ! вотъ тебѣ! не ломайся, фокусникъ этакій! Что ты кричишь о религіи, какъ на базарѣ, какъ за прилавкомъ почтеннѣйшая публика, пожалуйте! Новое религіозное сознаніе, самый модный товаръ! прямо изъ Парижа!".
И это -- вожди будущей русской реформаціи? Будущей... и запоздавшей на нѣсколько столѣтій? Risum teneatis, amici!
Да вѣдь если эти люди спускаются въ "подвальные трактирчики безъ спиртныхъ напитковъ", такъ вовсе не для того, чтобы глаголомъ жечь сердца людей и вербовать армію воинственныхъ анабаптистовъ -- какое тамъ! а просто для того, чтобы самимъ хоть немножко заразиться отъ вѣрующаго-простеца его непосредственной, сердечной религіозностью. И до-нельзя характеренъ въ этомъ отношеніи конецъ разсказа о религіозныхъ дебатахъ въ подвальномъ трактирѣ. Единственное свѣтлое впечатлѣніе, полученное отъ этого посѣщенія нашимъ богоискателемъ, было именно отъ такого вѣрующаго-простеца -- "строгаго молодого рабочаго съ голубыми, чистыми, но бѣгающими безпокойно глазами".
"Съ необычайнымъ волненіемъ, голосомъ груднымъ и сочнымъ, который постоянно срывался, но крѣпчалъ все больше и больше, онъ говорилъ простыми, откровенными словами, о какомъ-то чудесномъ, внезапномъ, живительномъ воспріятіи Бога, о душевномъ свѣтѣ и счастьи, о слабости и покоѣ...". "
Вотъ языкъ настоящей, простой, немудрствующей вѣры. Она далека отъ интеллигентныхъ богоискателей, какъ потерянный рай. Нашъ герой, напримѣръ, "былъ возбужденъ, какъ никогда. Вырывалось желаніе подойти къ нему и поцѣловать его грубую, мозолистую руку". Вотъ разодолжилъ бы! Только вглядитесь, читатель, какая горькая иронія -- этотъ самый молодой рабочій съ безпокойными глазами, который въ наивномъ религіозномъ экстазѣ ощущаетъ "Бога живаго", считаетъ себя, навѣрное, нищимъ знаніемъ, нищимъ духомъ- Онъ правдоискатель, онъ, вѣроятно, не разъ повторялъ себѣ слова писанія "все испытуйте, хорошаго держитесь"; онъ всматривается въ растилающійся передъ нимъ огромный міръ съ жадно раскрытыми глазами; онъ жаждетъ услышать вѣское, руководящее, учительное слово... и что же оказывается? Что эти выходцы изъ культурныхъ сливокъ общества не ему пришли что-то дать, а отъ него позаимствовать е я тѣмъ, что -- увы!-- неотрываемо и непереносимо изъ кармана въ карманъ: ароматомъ свѣжей, нетронутой, дѣтски наивной вѣры...
Вотъ она, логика братства. Народу, который его кормитъ хлѣбомъ матеріальнымъ, говорятъ: этого мало, нѣтъ, корми насъ еще и духовнымъ хлѣбомъ! Мы не можемъ иначе, какъ жить на твой счетъ и экономически, и морально! Нѣтъ у насъ ничего за душой,-- ничего, какъ щедринскіе генералы, мы не можемъ безъ "мужика" -- даже душу спасать вѣрою и молитвою!
Въ высшей степени характерный "человѣческій документъ" этотъ романъ г. Русова. Всего лучше то, что внезапное обращеніе изъ "абсолютнаго нигилизма" въ лоно православной церкви не сопровождается у него никакой умственной борьбой. Мы не видимъ ни его сомнѣній, ни какъ онъ справляется съ ними. Какъ будто бы любыя обращенія возможны безъ сведенія всякихъ счетовъ съ собственной теоретической совѣстью. Просто приходитъ человѣкъ съ наголо обритой, лысою душею: бери меня и володѣй, исконная народная вѣра и православная каеолическая церковь! Нѣтъ у меня ничего, хоть шаромъ покати, квартира свободна, занимай безъ разговоровъ! И это у него называется -- увѣровать. Секретъ же "обращенія" простой: онъ сводится къ наблюденію вѣрующихъ и къ имитаціи...
Впрочемъ, психологи говорятъ, что какъ ощущеніе стремится вылиться во внѣшнемъ проявленіи, такъ и повтореніе соотвѣтственныхъ внѣшнихъ выраженій чувства можетъ, въ концѣ-концовъ, вызвать самое чувство. Если вы не можете разсердиться на кого-нибудь, попробуйте на него раскричаться: и вамъ, навѣрно, этимъ способомъ удастся разсердить самого себя. А если при этомъ можно еще кому-нибудь просто вторить, подражать, то путемъ психической заразы операція удастся и еще легче. Такимъ-то простымъ рецептомъ достигаетъ собственнаго "обращенія" и герой романа г. Русова. Онъ разыскалъ какую-то часовенку среди лѣсныхъ складовъ, амбаровъ, магазиновъ, со службою въ три часа ночи, -- съ молящимися изъ простецовъ -- "совсѣмъ другой міръ, тайный отъ всѣхъ, огненный, благоуханный, сладчайшій!". И, выходя оттуда съ заемнымъ религіознымъ настроеніемъ, онъ такъ-таки прямо и восклицаетъ: "Боже мой, вотъ теперь ужъ ни за что не упустить, не растерять, не дать расплыться, уничтожиться этому чувству! Я даже инстинктивно ухватился за сердце, чтобы хоть рукою удержать всю полноту его!"