Вотъ гдѣ своеобразно оправдываются слова Джемса: "Наша вѣра есть вѣра въ чью-нибудь вѣру". Но вѣдь это ужъ только корень квадратный изъ настоящей вѣры!
И, теряясь въ толпѣ богомольцевъ, руководимыхъ "угрюмымъ, зовущимъ звономъ страстей Христовыхъ", онъ уже совершенно настраивается на поиски тихой пристани.
"И какъ хочется подъ ихъ сѣнь, вѣковую, надежную, многомилостивую, только бы не быть одному, вѣчно одному, въ дрянной пустотѣ, уйти вмѣстѣ со всѣми, съ другими, вотъ съ этими странными русскими людьми, которые по ночамъ блуждаютъ на поклоны и молитвѣ въ жаждѣ исцѣленія и чуда. И развѣ не бываетъ чуда?".
Какая ужъ тутъ реформація! Реформація была воинствующей силой, она въ религіозной формѣ давала политическіе, революціонные для своего времени, лозунги. Здѣсь же религія -- что-то вродѣ лазарета для усталыхъ, для раненыхъ, что-то вродѣ пріюта для инвалидовъ духа. И это превращеніе вѣры изъ боевого гимна, несущаго "не миръ, а мечъ", въ убаюкивающую колыбельную пѣсенку -- какъ оно характерно! какъ оно знаменательно!
"Только бы не быть вѣчно одному!" Только бы не остаться наединѣ съ собственной "дрянной пустотой"! Какъ обнаженно, какъ голо это признаніе! Какой духовный крахъ культурнаго мѣщанства, обособившаго людей съ ихъ болѣзненно выпяченнымъ "я", распылившаго все общество въ атомы! Ненужный, лишній, самодовлѣющій человѣкъ, порвавшій всякую живую, органическую, дѣйственную связь съ общественной коллективностью, начинаетъ страдать отъ собственнаго одиночества. Но какую онъ можетъ снова найти реальную, одновременно и на дѣлѣ осязательную, и внутренно одухотворенную связь? Ея нѣтъ. И вмѣсто живой, реальной связи на выручку приходитъ другая связь -- мнимая, фантастическая, номинальная. Это мистическая связь въ Верховномъ Существѣ, въ блужданіи "вотъ съ этими странными русскими людьми" подъ одну "вѣковую, многомилостивую сѣнь" въ чаяніи "чуда"... Какъ хорошо вскрываетъ г. Русовъ подоплеку нашихъ современныхъ богоискательскихъ тяготѣній!
Но это еще не самое характерное мѣсто въ романѣ. Есть въ немъ мѣста еще болѣе выразительныя. Обвиняя, напримѣръ, соціализмъ въ "мертвенности и мертвящемъ вліяніи", герой романа съ торжествомъ противопоставляетъ ему силу и красоту религіозной церковности.
"Я какъ-то на Невскомъ, мимоходомъ, зашелъ въ костелъ: Боже мой, какъ здѣсь все мое существо было охвачено чужой, но великой, почти безпредѣльной властью. Величавые звуки органа, строгіе возгласы -- "пѣніе служителя алтаря, мальчики въ бѣлыхъ пелеринахъ, и ряды колѣнопреклоненной толпы съ книжками въ рукахъ, а на лицахъ сухое выраженіе молитвы, и опять -- величавые звуки органа.
"Что-то великое, что-то могучее, безконечное, но оно здѣсь, вокругъ васъ, оно живетъ и растетъ, связываетъ съ толпой, преклоняетъ и ваши колѣни. О, эти суровые глаза, этотъ вкрадчивый тембръ у ксендза! Онъ служитъ Богу, но и святой Католической церкви, папѣ и Риму, которые существовали вѣка, но и по днесь сохраняютъ силу, желѣзнымъ шагомъ идутъ къ міровому господству.
"Если оно и мечта, то кажется близкой. Но въ этой мечтѣ красота, жизнь, борьба. Въ ней муки, побѣда, торжество или смерть. О, возьмите мою волю, мою судьбу, душу, тоску, но разожгите мое усталое, бѣдное, жалкое сердце!
"Я стану монахомъ, суровымъ и строгимъ, поклонюсь святому Петру и Святѣйшему Папѣ, буду молиться у подножія Креста Господня. Весь я твой, Господи, каждымъ дѣйствіемъ, словомъ и помышленіемъ, всѣмъ сердцемъ и всею жизнью слуга твой, рабъ твой. Ни свобода, ни счастье мнѣ не нужны. Только духъ цѣломудрія, кротости и любви даруй мнѣ, владыко живота моего. Избави меня отъ гордости, праздности и лжи,-- это язвы души моей. Ты бо еси царь царствующихъ и Господь Господствующихъ. Святая Католическая церковь, великія хранители и зиждители ея, Бонифацій, Савоннароила, Лойола, вы, неугасимые свѣтильники, даруйте мнѣ, слабому и недостойному, хоть единый лучъ вашего свѣта и благословите меня, какъ сына, на трудный подвигъ служенія Тебѣ, Господу, и ей, Невѣстѣ Твоей Церкви Христовой. Ея же не одолѣютъ враги Твои, ни врата адовы...".