Не для того привели мы эту цитату, чтобы удивляться тому оружію, которымъ герой г. Русова вздумалъ побивать соціализмъ. Что и говорить, преемники Лойолы -- большіе мастера эффектно арранжировать возношеніе душъ къ Господу. Они хорошо изучили психологію своего стада, нуждающагося въ массовой заразѣ настроеніемъ и соотвѣтственно подогнанной "обстановкѣ". Но гдѣ же здѣсь то внутреннее цѣломудріе всякаго глубокаго чувства избѣгающее всего показного и стремящееся остаться наединѣ съ самимъ собой? Удобенъ для извѣстныхъ цѣлей и "вкрадчивый тембръ у ксендза", но неужели чуждый вкрадчивости, прямой, плебейскій соціализмъ такъ проигрываетъ въ сравненіи съ нимъ? Захваченный "чужой, но почти безпредѣльной властью" молитвеннаго настроенія толпы, нашъ герой успѣлъ даже позабыть, что, несмотря ни на "вкрадчивые тембры", ни на идолопоклонническое великолѣпіе своихъ службъ, католическая церковь нынѣ не только не "идетъ желѣзнымъ шагомъ къ міровому господству", а -- увы! теряетъ пядь за пядью ту территорію, на которой еще недавно царила. А мертвый и мертвящій соціализмъ, такой плебейски-неумѣлый въ созданіи "эффектной обстановочки", такой "товарищески"-грубый и прямой въ обращеніи, медленно, но неуклонно шествуетъ всё впередъ и впередъ...
Но не въ этомъ дѣло. Мы привели эту большую цитату, чтобы подчеркнуть еще разъ психологію современнаго интеллигентскаго мистицизма. Здѣсь прежде всего поражаетъ эта готовность къ полному отчужденію собственной воли, готовность отдать ее въ чужія руки, исканіе вкрадчиваго, но властнаго господина. Здѣсь характерно еще и то отсутствіе задерживающихъ центровъ, при которомъ человѣкъ не въ силахъ противиться массовой заразѣ. Словно мягкое желѣзо, мгновенно "намагничиваетъ" онъ,-- и столь же быстро утрачиваетъ магнитныя свойства. Поразительна здѣсь и эта жизнь въ воображеніи, съ успѣхомъ замѣняющая подлинныя переживанія. Что это, въ концѣ-концовъ, какъ не особаго рода безсознательное актерство, готовность -- хотя бы мысленно -- проиграть до конца чужую роль? И вѣдь знаетъ же человѣкъ, что это не серьезно, что это только такъ, "одна словесность".. Но въ этой словесности онъ находится какъ разъ въ своей стихіи. "Я беру жизнь и творю изъ нея легенду",-- говорилъ одинъ беллетристъ и поэтъ-модернистъ. Нашъ богоискатель беретъ жизнь и разрѣжаетъ ее въ слова... слова... слова! И прислушивается къ звукамъ собственнаго голоса, и упивается имъ... и даже въ зеркало не забываетъ во-время взглянуть на себя..."
Въ самомъ дѣлѣ, испытавъ отъ цѣлаго ряда впечатлѣній первую вспышку нравственнаго возрожденія, герой нашего романа уподобляетъ его "какому-то духовному, незримому, чудесному второму крещенію". "Будто ваша душа вновь распустилась въ своей утренней чистотѣ, и глаза засвѣтились увѣренно, какъ послѣ перваго поцѣлуя женщины". Немножко неожиданенъ этотъ "поцѣлуй женщины", когда рѣчь идетъ о "второмъ крещеніи"... Но это ничего не значитъ. Герой романа услужливо намъ сообщаетъ: "И -- знаете? я не узналъ себя въ зеркалѣ!" Раньше, видите ли у него "въ лицѣ не было ни кровинки, губы какъ-то скверно кривились... Теперь -- совсѣмъ другое! Я вскочилъ, какъ пружинный, когда увидалъ напротивъ свое лицо. И даже испугался. Такъ искрились на меня изъ зеркала мои же глаза. А какая хорошая, задумчивая улыбка! Это было мгновеніе, но я успѣлъ уловить его на своемъ лицѣ!"Это было мгновеніе, но мы успѣли увидѣть во весь ростъ современнаго интелигентнаго Нарцисса, у котораго "что-то о высокомъ", второе крещеніе, поцѣлуй женщины и умиленіе передъ красивымъ складомъ своей "задумчивой улыбки",-- какъ поется въ одной студенческой пѣснѣ,-- "чехардой межъ собой забавляются". Ему могъ бы, пожалуй, позавидовать самъ незабвенный Павелъ Ивановичъ Чичиковъ, который тоже, любуясь на себя въ зеркало, "сдѣлалъ даже самому себѣ множество пріятныхъ сюрпризовъ, подмигнулъ бровью и губами и сдѣлалъ кое-что даже языкомъ... Наконецъ, онъ слегка трепнулъ себя но подбородку, сказавши:
Ахъ ты, мордашка этакой!"
Читатель уже видитъ, какого рода и достоинства "нравственное воскресеніе" и "второе крещеніе" героя г. Русова. Было бы слишкомъ долго (и, думается, излишне) прослѣживать, какъ оно совершалось подъ кровлей "отчаго дома", въ деревнѣ- Читатель можетъ повѣрить, что шло оно, какъ по писанному. Героя нашего деревня быстро научила "цѣнить это благотворное вліяніе прошлаго, это коренное влеченіе къ родной почвѣ, къ стародавнему, прочному, преданіямъ и завѣтамъ", и въ этомъ смыслѣ, "въ деревнѣ онъ сталъ консерваторомъ". Вообще, на его взглядъ, въ деревнѣ живется не плохо. Даже непонятно становится, читая романъ г. Русова, чего это про тяготу, уныніе и сумракъ, нависшіе надъ деревней, наклепали россійскіе литераторы. Помните, хотя бы "Деревню" г. Бунина? Унылую, монотонную, кошмарно-сѣрую, съ тягучимъ, тоску наводящимъ, вѣчнымъ припѣвомъ: "поживи-ка ты въ деревнѣ, похлебай-ка сѣрыхъ щей, поноси худыхъ лаптей"? Не то, конечно, чтобы г. Русбвъ отрицалъ наличность "худыхъ лаптей". Но у него все это оказывается какъ-то совершенно неважно и удивительно легко устранимо: "они бѣдны, иногда голодаютъ, у одного пала лошадь, у другого продали послѣднюю корову,-- ну, въ этомъ помочь не трудно, было бы только доброе желаніе". Вотъ и все -- сложныя экономическія проблемы въ деревнѣ, должно быть, вольтерьянцы выдумали. Мужиковъ, впрочемъ, невидно въ романѣ г. Русова -- развѣ изрѣдка, на почтительномъ разстояніи, гдѣ-то мелькнетъ мужицкій армякъ -- и тотчасъ скроется. Но герой романа сообщаетъ о нихъ:
"Ихъ земледѣльческій трудъ имѣетъ непонятный, но общій, одинаковый для всѣхъ смыслъ, связывающій ихъ другъ съ другомъ и съ міромъ, съ природой, и съ прошлыми поколѣніями, которыя сотни лѣтъ тому назадъ корчевали и вспахивали эту самую землю. А еще главнѣе -- религія! Это такая чистая, исконная связь! такой крѣпкій цементъ! Hadine! Я какъ будто былъ слѣпъ и теперь прозрѣваю. И вижу дивныя, сказочныя панорамы. Какъ хочешь, -- въ религіи, дѣйствительно, душа народа".
Не будь у нашего героя умѣнья произносить подобныя назидательныя сентенціи, ему нечего было бы написать "изъ деревни" о крестьянахъ. Что же касается до сентенціи, то я бы "то же слово, да не такъ же молвилъ". Вѣрно, что земледѣльческій трудъ ("власть земли" Успенскаго) осмысливаетъ жизнь крестьянина и обусловливаетъ органически его общественныя связи; вѣрно, что въ этой "власти земли" есть для крестьянина нѣчто непонятое, загадочное. И пока власть земли, общѣе, власть природы тяготѣетъ надъ человѣкомъ внѣшней, роковою, невѣдомой, чреватой стихійными неожиданностями силой -- до тѣхъ поръ эта "власть" будетъ принимать въ умахъ людей миѳологическія формы. До тѣхъ поръ разные сіятельные Коко будутъ имѣть случай говорить высокоурожденнымъ пріятельницамъ: ахъ, Nadine! религія -- это душа народа! Сами они, эти Коко и Nadine, лишены какихъ бы то ни было осмысленныхъ, органическихъ, живыхъ связей съ общественнымъ коллективомъ. Они могутъ прилѣпляться лишь къ миѳологической тѣни, религіозному двойнику этой общественной связи, иллюзорному единству въ общемъ культѣ. И какъ прилѣпляться? Только по внѣшности!
"Мнѣ живется хорошо, само собой,-- пишетъ изъ деревни нашъ герой,-- нравится исполнять все по обычаямъ, по установленіямъ: принимать у себя иконы, ходить въ церковь, вѣрить въ примѣты, и никакихъ, никакихъ извращеній". Ну, развѣ не ясно, что религія для него -- это лишь внѣшній костюмъ, удобный, спокойный, который нравится носить -- но и только? Развѣ есть у него та глубокая первооснова религіознаго міросозерцанія, которая дана мужику "властью земли"? И какая иронія! Его тянетъ, видите ли, жить "по обычаямъ, по установленіямъ", его тянетъ "къ преданіямъ и завѣтамъ" въ то самое время, какъ въ деревнѣ давно власть земли осложнилась властью города и властью денегъ, преданія и завѣты стали трещать по всѣмъ швамъ, а религія осложнилась наплывомъ либо сектантскаго вольнодумнаго раціонализма, либо свѣтской критики, вплоть до первыхъ ростковъ мужицкаго атеизма!
Но -- пусть его! Вѣдь онъ ищетъ тихой пристани, и съ этой точки зрѣнія поведеніе его безукоризненно. Въ городѣ всѣ общественныя отношенія много обнаженнѣе, ихъ реальное нутро больше выпираетъ "наружу. Еще и тамъ экономическая стихія, плодъ рукъ человѣка, ускользаетъ изъ-подъ его планомѣрнаго контроля и подчасъ играетъ имъ, бросая его, какъ щепку, на гребнѣ своихъ волнъ. Еще и тамъ человѣкъ чувствуетъ себя маленькимъ, подавленнымъ, неспособнымъ высоко поднять голову, ищущимъ прибѣжища и сверхъестественнаго покровителя, которому можно спокойно вручить и свою судьбу, и свою волю. Но тамъ все слишкомъ неустойчиво, въ броженіи, въ потокѣ измѣненій. Преданій и завѣтовъ больше все-таки въ деревнѣ. И благо ему, этому своеобразному "почвеннику" новѣйшаго фасона, что обрѣлъ онъ, наконецъ, свое душевное равновѣсіе. Ибо давно уже сказано:
Стократъ блаженъ, кто преданъ вѣрѣ.