Кто, хладный умъ угомонивъ,
Покоится въ сердечной нѣгѣ,
Какъ пьяный путникъ на ночлегѣ.
Не менѣе удачно складываются и всѣ прочія дѣла нашего героя. Начать хотя бы съ того, что въ деревнѣ судьба уготовала ему подругу жизни -- чуждую нервовъ и проклятыхъ вопросовъ, прекраснѣйшую хозяйку и премилую дѣвушку, кузину Лизу. Онъ, какъ водится, ср§.зу не догадался, гдѣ его счастье, и выписывалъ къ себѣ въ деревню Nadine, которая все умоляла "поступить съ ней какъ-нибудь поострѣе". Но тутъ на помощь пришла вѣковая народная мудрость. Для героя пришелъ моментъ сліянія съ народомъ. Послѣ однихъ именинъ онъ въ подпитіи попалъ въ канаву, вмѣстѣ съ учителемъ и дьякономъ. Народность восторжествовала. Дьяконъ, въ волосы котораго для сохраненія равновѣсія, вцѣпился нашъ герой, протестовалъ. "Ты, фруктъ заграничный, отставь! не касаемо! духовное лицо оскорбляешь. Налопался россійской-то. глаза на лобъ выкатилъ! Это тебѣ не французская шампунь. Не трогай, говорятъ, отстань и такъ волосы лѣзутъ. Ахъ ты, молодой человѣкъ, сукинъ сынъ! изъ молодыхъ, а уже черносотенникъ, мать твою такъ-то!". Въ довершеніе торжества народности, тутъ же въ канавѣ нашли и представителя самаго фундамента общественной пирамиды не менѣе пьянаго мужика. Онъ, спросонокъ, такъ прямо и ляпнулъ "его сіятельству": "хорошій ты, парень, дай Богъ тебѣ здоровья! А Лизавета Васильевна прямо государыня наша. Женись ты на ей, сдѣлай милость! Право слово. А то нехорошее говорятъ про тебѣ. Дѣвка она хозяйственная, ядреная дѣвка -- какого рожна тебѣ еще надо?" Умиленный и растроганный глубиной народной мудрости, сіятельный герой обнялъ пейзана, осыпалъ его пьяными поцѣлуями и успокоилъ: "Антипушка ты моя, распрекрасная! Вотъ передъ Богомъ говорю тебѣ (сталъ креститься), женюсь я на Лизѣ, обязательно, непремѣнно!". И дѣйствительно, Nadine была отпущена обратно въ Петербургъ, а черезъ нѣсколько времени, сидя вечеромъ съ Лизой, герой нашъ сталъ размышлять о степеняхъ своего родства съ нею. Оказалось -- "седьмая вода на киселѣ". Явился вопросъ: "отчего мнѣ еще не приблизиться къ ней? Совсѣмъ, до конца, до единой плоти?" Онъ сталъ "пристальнѣй смотрѣть на нее, уже какъ на свою... Жену, и вся она казалась мнѣ притягательной, какой-то особенной". Онъ попросилъ позволенія ее поцѣловать "и сталъ несдержанно цѣловать и въ губы, и въ щеки, и въ шею". Она не противилась. Такъ, послѣ слишкомъ острыхъ пикулей, герой нашъ взялся за кусочекъ мягкаго, хорошо выпеченнаго чернаго хлѣбца (многіе гастрономы одобряютъ). Устроивъ, такимъ образомъ, свое семейное счастье, герой нашъ совсѣмъ сталъ "крѣпокъ землѣ".
Ничто не возмущаетъ деревенской идилліи нашего автора. "Убѣжище Монрепо", увѣковѣченное покойнымъ великимъ сатирикомъ съ его изнанки (вспомните хотя бы паломничество въ "Проплеванную"!), здѣсь самымъ рѣшительнымъ образомъ поворачивается къ намъ своею казовой стороной. Чѣмъ чортъ не шутитъ, ужъ не "обновленный ли строй" дѣйствуетъ? Есть тамъ учитель Богословскій, вѣрующій, которому не удалось сдѣлаться попомъ. Онъ, оказывается, въ 1906 г. агитировалъ за зсъ-эровъ. Но съ нимъ можно мирно ловить рыбу и не говорить о политикѣ. Онъ -- вѣрующій, но считаетъ, что это до политики не относится. Политика -- дѣло свѣтское, и никакія партіи о "главномъ", о "душѣ" не говорятъ. "Въ политикѣ я всегда сочувствовалъ лѣвымъ,-- объясняетъ онъ свое временное эсъ-эрство -- они атеисты, и революціонеры, а въ мелочахъ какъ-то справедливѣе другихъ, въ отдѣльныхъ вопросахъ. Они нутромъ чувствуютъ правду". Есть и его коллега, учительница Пѣгова --
"Очень бойкая на языкъ, и, между прочимъ, соціалистка-революціонерка. Какъ была, такъ и осталась. И продолжаетъ высказываться такъ же во всеуслышаніе. Но ее почему-то никто не трогаетъ. Даже всѣ власти ее немного побаиваются, ибо она публично въ состояніи срѣзать, кого угодно. Всѣ несправедливости обличаетъ, не стѣсняясь. Я слышалъ, что за нее заступается предводитель, хотя она въ глаза и за глаза чертитъ его черносотенцемъ.".
Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ! Что за Аркадія это убѣжище Монрепо г-на Русова! И чего только смотрятъ, почему туда не перебираются всѣ эти многочисленные учителя и учительницы, уволенныя по одному слабому подозрѣнію въ прикосновенности къ покойному учительскому союзу?
И хотя ярая эсъ-эрка сначала огорошивала нашего героя нескромными вопросами,-- напримѣръ, поскольку онъ "деретъ" съ крестьянъ за аренду его земли, а затѣмъ покушалась, было, и на его сердечное спокойствіе, но не тутъ была для него настоящая опасность. Слѣва онъ былъ давно застрахованъ. Опаснѣе было покушеніе на него справа. Его чуть-чуть было не завербовали просвѣщенный предводитель князь Волховской и не менѣе просвѣщенный священникъ отецъ Кипарисовъ. Предводитель -- "защитникъ дворянскихъ интересовъ", но считающій, что "съ крестьянствомъ и съ общиной мы уживались и ужиться можемъ". Въ нынѣшномъ дворянствѣ онъ не выноситъ "этого хамства, этого шкурнаго испуга, этого бѣгства отъ земли, этой злобы, и зависти, и страха". Мечтаетъ о томъ, что дворянство и крестьянство, имъ опекаемое, и впредь, какъ раньше, будутъ "одни выносить на своихъ плечахъ" строительство русской государственности. Вмѣстѣ съ отцомъ Кипарисовымъ проектируетъ возстановленіе церковнаго прихода въ качествѣ мелкой земской единицы, съ нѣкоторымъ самоуправленіемъ въ дѣлахъ религіозныхъ. Идея эта нашему герою чрезвычайно нравится, кажется только новой и неожиданной,-- и нравится еще больше, когда онъ узнаетъ, что это "самый исконный, самый настоящій русскій православный порядокъ, который былъ истребленъ восемнадцатымъ вѣкомъ и Святѣйшимъ Синодомъ".
Но и передъ такимъ соблазномъ устоялъ нашъ герой. Онъ раздумался, что общественная дѣятельность, политика... это "значитъ, опять разныя дѣлишки, пренія, дрязги, соглашенія и разрывы, платформы и программы,-- зря ломать душу!" И написалъ просвѣщенному предводителю письмо-программу, письмо-посланіе апостольское, гдѣ блестяще доказалъ, что всякая политика, правая, лѣвая, безразлично -- есть величайшая ложь нашего времени, источникъ разъединенія и вражды, а не любви и соединенія; что "міръ побѣдитъ и успокоитъ любовь и христіанскій трудъ", а потому "каждый изъ насъ, въ душевной чистотѣ и покорности Божьему Промыслу" долженъ просто и безъ затѣи "идти той жизненной стезей, которая ему предназначена". Для обитателей же Монрепо отсюда вытекаетъ простая и ясная программа -- та, которою заканчиваетъ свою исторію Вольтеровскій Кандидъ: "Plantons nos choux!".
"И хорошо! И слава тебѣ, Господи!-- какъ говорится въ другомъ мѣстѣ романа.-- Развѣ человѣкъ созданъ для бури?".