-- Этой мистики я не понимаю! -- резко сказал Михаил".
Боимся, что и все читатели, по крайней мере сразу, тоже "не поняли этой мистики". Рисуя своего Двоекурова, г-жа Гиппиус могла бы сказать, подобно Сологубу: "Я беру ее жизнь и творю из нее легенду". Ибо в ее повести, кроме обыкновенного, реального, будничного Юрули Двоекурова, есть еще легенда о Двоеку-рове. Простой, жизненный, Двоекуров нимало не интересен: что интересного в красивом, выхоленном, наивно-циничном человеческом животном, забавляющемся всем в жизни, чтобы перебеситься, но не упускающем солидно подумать об обеспечении себе в будущем средней почтенной известности "в меру своего будущего сорокалетнего честолюбия"? Но Двоекуров легенды г-жи Гиппиус имеет в себе какую-то необыкновенную силу, делающую это неинтересное значительным и интересным. Двоекуров действительности только забавен, а Двоекуров легенды г-жи Гиппиус в глазах проникновенного мудреца и учителя жизни, Саватова, "страшный"... Двоекуровых простых, житейских, очень много, хоть пруд ими пруди, а что касается до Двоекурова легенды, то... и в самом деле, "его, может быть, вовсе нет, а кажется, что есть".
Во всяком случае, "страшное" в этом студенте заставляет нас припомнить и перефразировать применительно к Гиппиус известные слова Л. Толстого о Леониде Андрееве [Имеется в виду стихотворение И. И. Дмитриева "Чужой толк" (1794).]. Поистине, "она нас пугает, а нам не страшно... "
II
В самом деле, пока г-жа Гиппиус пугала нас чем-то "страшным" и устами профессора Саватова напускала даже какой-то "непонятной мистики" в вопрос о существовании ее "чертовой куклы", я пересматривал все качества Юрули и приходил только все к тому же, вовсе не мистическому тургеневскому определению "свежих молодых людей", которое вызывает ассоциацию то с недавно привитой яблонькой, то с трехлетком бывших господских конных заводов, а то и с фленсбургской устрицей... с какой стороны посмотреть.
"Напоминал молодую, кудрявую, недавно привитую яблоню..." В самом деле, чем неподходящее сравнение для Юрули? По описанию г-жи Гиппиус, он -- молодой, красивый, стройный, с шапкой волнистых кудрей на голове. Он похож "на узкую flûte {Длинная рюмка, фужер ( фр.). } для шампанского", в то время как другие, рядом с ним, смахивают на "большие, обыкновенные рюмки из толстого стекла, с коротковатой ножкой". И притом красота у него не вульгарная, не красота вербного херувимчика, а "значительная" и привлекательная... Впрочем, у него все значительное, хотя бы, например, "изумительная улыбка: сияющая и умная".
"Или еще лучше: выхоленного, гладкого нежного трехлетка бывших господских конских заводов, которого только что начали подганивать на корде..." Есть и это. Вот он "на кошачьей лестнице", не теряя времени, "прижал к стене" большеротую Машку, так что она "только задышала скоро-скоро под его летучими поцелуями". Чует Машка, "кокетничая и дичась, как молодая звериха", что тут ей пропадать, напускает на себя неласковый, сердитый, грубоватый вид, но все тщетно: в конце концов приходится ей рожать. А так как, уступив предприимчивому лжеприказчику, она всецело живет сегодняшним днем, и "ей, кажется, даже в голову не приходило спросить франтоватого приказчика, женится ли он на ней", то Юруле она этой непосредственностью очень нравится. "Не понимает ведь ничего, а как верна настоящему человеческому инстинкту!" -- думал он весело. Понятия о "настоящих человеческих инстинктах", как видите, почерпнуты интересным студентом едва ли не из заводских конюшен. Такой же "настоящий человеческий инстинкт" обретает он очень легко и у дядюшкиной содержанки, взятой из профессионалок столичного полусвета: "Лизочка уже подмочена, да ничего, и она славная"! Лизочка ревнует своего Юрулю к не менее "подмоченной" Юлии или "Жужулиньке", а в горничных у нее состоит бывшая подруга Юрули, тоже из "подмоченных", Верка, сохранившая к этому маленькому султану "послушливую преданность". Вообще, ведет себя, как "выхоленный нежный трехлеток", которого еще не "начали подганивать на корде", т. е. не собрались еще "остепенить" и женить...
Еще сложнее дело обстоит у Юрули с женой одного из друзей, Мурочкой, с которой он не то имел связь, не то был близок к связи, -- по крайней мере, она зовет его без мужа "Юрочкой" и "прижимается к нему". У этой Мурочки была гувернантка Леонтина, с которой Юрий был тоже в связи, но потом бросил, "узнав, что за дряни они обе, и барышня, и гувернантка": судя по разным намекам, они, видимо, занимались однополой любовью. Мурочка в минуту раздражения выложила все мужу, да еще обвинив Юрия в том, что это он развратил их обеих, -- что уже было враньем: развращать их было нечего. За это вранье изящный студент Юрий Двоекуров отправляется к Мурочке и производит над ней кулачную расправу: "бил ее сосредоточенно, упорно, с серьезным лицом, как мужик "учит" жену", а она "тряслась и тихо визжала". Всего лучше то, что "ни малейшей злобы в нем не было, была досада, да и та проходила, было смешно", но он считал, что Мурочку нужно проучить и что всего понятнее для нее именно этот язык: бить, приговаривая "ах, ты дрянь, дура полоумная! Нет, ты у меня эти штуки забудешь... забудешь!" Это ли не нравы скотного двора и конюшни?
"Во что бы то ни стало, быть свежими... свежими, как фленсбургские устрицы, привозимые в С.-Петербург..." Есть и это. Юруля не только принадлежит к очень распространенной породе "веселых устриц", которых так навострился изображать г-н Аверченко; в похождениях его нет-нет, да и запахнет настоящей устричной гнильцой. Юруля находится, как мы видели, в правильных интимных отношениях с девицей легкого поведения, Лизочкой, не за деньги, нет, а так -- "par l'amoure" {По любви (фр.). }. Есть у Юрули дядя, депутат Государственной Думы, очень богатый южный помещик Воронин, или "дядя Воронка". "И так хорошо сошлось: у Лизочки покровитель был неважный, а дядя Воронка томился случайностями петербургской жизни давно. Юруля знал, что Лизочка ему понравится. Действительно, так понравилась, что дядя Воронка, еще недавно, на лестнице графини, с лукавым взглядом поблагодарил Юрулю, а Лизочкина квартира на Преображенской стоит полторы тысячи, обстановка самая новая. Все остались довольны". Еще бы не довольны! В этой квартире для Юрули есть особая, секретная комната, куда он, нередко ночью, пробирается тайком, как вор, чтобы не разбудить покоящегося в Лизочкиной спальне "дядю Воронку". И в материальном отношении для Юрули невредно. Раньше только Лизочка принимала его без денег, par Pamour, a теперь уже он сам пользуется ее деньгами, т. е. деньгами дядя Воронки, -- и проигрывает их сотнями рублей. Как будто черта, отделяющая все это от самого вульгарного сводничества и сутенерства -- довольно тонка и неуловима...
Этого мало. Юрия Двоекурова арестуют. Он, правда, давно уже бросил всякие занятия революцией, но нехотя, не без примеси скуки и досады, оказал своим бывшим товарищам несколько личных услуг. На допросах он, конечно, не стал оговаривать направо и налево, не стал "вредить ради вреда". Но... ведь у него правило, что где совершенно неизбежно повредить либо себе, либо другим, -- там приходится скрепя сердце повредить другим. Знаменитый, упраздняющий "всю сложную старую мораль" принцип "минимума вреда ближнему". И вот "Юрий на допросах не молчал, говорил ровно настолько, насколько было нужно, чтобы не повредить самому себе. Ничего не поделаешь. По счастливой случайности вышло так, что если и не избег Юрий кое-какого вреда другим, то разве самого незначительного". Вот почему Юрий негодует, что про него ходят дурные слухи и что даже его собственная сестра смущена ими и сначала не решается обо всем откровенно с ним разговаривать. Еще бы! Не напоминает ли все это анекдота о глупой девке, которая негодовала, что ее перестали считать девушкой, хотя у нее был всего один ребенок, да и то "совсем, совсем маленький"...