Правду говорит та же самая г-жа Гиппиус -- уже в виде Антона Крайнего { Крайний Антон (Гиппиус З.). Литературный дневник (1899--1907), с. 216--217.} -- когда ссылается на Достоевского, который "пошлость, косность, небытие показывал нам со страхом и не скрывал этого страха". Да, пошлость -- "это как бы черные дыры, провалы; попадешь -- смертию умрешь... Достоевский чуял холод провалов мира, как никто. Он так и называл пошлость -- чертом, т. е. противомирным началом в мире же, вечно стремящимся в мир, чтобы в самом сердце его бороться с ним, с его движением вперед, с его жизнью". Не знаем, может быть, если бы Достоевский взялся написать "Чертову куклу", он бы и написал ее так, что всякого бы жуть и оторопь взяла. Может быть, он безоблачную жизнерадостность пошляка осложнил бы такими последствиями его "игры с жизнью" для других, что в конце концов нас подирал бы мороз по коже, и волосы встали бы дыбом: смешное слилось бы с ужасным, мелочное с трагическим. Хочет же карамазовский черт "воплотиться в семипудовую купчиху" [Ф.М.Достоевский. "Братья Карамазовы". Кн. 11. Глава IX "Черт. Кошмар Ивана Федоровича".], и так, чтобы уж "навсегда". Чем же лощеный белоподкладочник хуже семипудовой купчихи? Так-то так, но, во-первых, способ писанья г-жи Гиппиус, весь ее капризный, яркий, кокетливый, мнимо-небрежный, а на самом деле изысканно-манерный стиль представляет собою полную противоположность мрачному, кошмарному, запутанно-давящему стилю Достоевского; не про величину таланта говорю, об этом излишне и упоминать, а просто о самом роде, жанре писанья: нет у г-жи Гиппиус на палитре этих красок, ложащихся зловещими тенями, слишком "скачет и играет" ее кисть, слишком развлекает она читателя пестрым разнообразием цветов, а здесь именно нужно единство впечатления, здесь нужно было бы так впиться в читателя и не отпускать, пока он совсем не измотается, как это умел делать "жестокий талант" Достоевского. А во-вторых, и Достоевский не пошел так далеко, чтобы в самом деле дать в художественных образах воплощение черта в семипудовую купчиху, -- а ограничился тем, что дал поражающие страницы беспорядочного, кошмарного бреда Ивана Карамазова, где черт своим желанием превратиться в семипудовую купчиху только подчеркивает свой смысл, свою духовную сущность -- быть воплощением всего пошлого, извивающегося по-змеиному, хитро-жестокого и бесчеловечного в человеке. Г-жа Гиппиус пожелала быть смелее Достоевского. Зато ее попытка и есть от начала до конца -- покушение с негодными средствами.
Г-жа Гиппиус принадлежит к числу тех, которые хотят слить религию с жизнью, "освятить жизнь и сделать жизненной святость религии". Юрий Двоекуров стремится лишить жизнь всякой "святости", всякого "высшего смысла" -- профанировать жизнь, и в глубоком, и в прямом, уличном значении слова "профанания". Он делает "чертово" дело. И все-таки г-жа Гиппиус так увлеклась процессом обрисовки этого "врага" своего, что незаметно стала находить в арсенале своих художественных приемов все больше и больше смягчающих тонов. И вот повсюду, где по существу резко выступают отрицательные черты героя, она так комбинирует различные вводные или последующие обстоятельства, что у читателя должно охладиться всякое чувство негодования и явиться примирительное настроение.
Юруля "как мужик" избил Мурочку. Но, во-первых, Мурочка наврала и заслуживала быть побитой. Во-вторых, иного языка Мурочка не могла бы понять, а это на нее подействовало. Юрий приказал ей взять назад все свои признания мужу -- и правдивые, и лживые. И она послушалась. Признаньями своими она довела было мужа до убийства и до самоубийства -- новой ложью она его успокоила. А муж ее -- Саша Левкович, человек простой, ограниченный, способный сильно и прочно любить и нетребовательный: даже Мурочка, при некоторой внимательности в лжи и соблюдении аппарансов {То есть видимостей.}, вполне может составить его счастье.
И вот Юрий рассказывает откровенно всю эту историю своей сестре Литте, чуткому, впечатлительному подростку, глубокой и страстной натуре -- едва ли не единственной фигуре, которая удалась г-же Гиппиус. Литта в ужасе. Юрий не понимает: "Чего испугалась? Все отлично обошлось. Дурочку я приструнил. Шелковая сделалась. И Саша счастлив". Но Литте "противно и страшно", что все это основывается "на лжи и случайности". Однако у Юрия ответ готов: "По-моему, было куда умнее и человечнее отправиться тогда к Мурочке и проучить ее, нежели тут же распустить слюни, предаться размышлениям о лжи и правде мира да как я к этому миру отношусь". Словом, все хорошо, что хорошо кончается, -- а г-жа Гиппиус оставляет нас при убеждении, что все кончилось если не хорошо, то благополучно. И "Литта замолкла. Что бы она возразила? Действительно, будь она на месте Юрия, она бы ничего не устроила, и к Мурочке бы не поехала, и Бог весть что бы еще из этого всего вышло".
Куда девалась болезненная, нравственная чуткость маленькой Литты? Неужели у нее не явилось даже вопроса, -- что, может быть, даже самоубийство для Саши Левковича было бы лучшим и более достойным выходом, чем прикрепление в должности надуваемого мужа при испорченной до мозга костей Мурочке? Почему она так быстро спасовала перед наивным (наивным ли?) цинизмом Юрия? Это тайна г-жи Гиппиус: но перед Юрием должны стушевываться, пасовать и "никнуть" все.
Юруля, как мы видели, бросил с ребенком "большеротую Машку". Но г-жа Гиппиус и тут заботливо оберегает его. Письмо Машки об ожидании ребенка он не получил: забыл, что дал ей адрес "до востребования". Потом он был арестован. Выйдя на свободу, он не забыл о Машке, только не удосужился ее увидеть и стал собираться за границу, решив, что она "потом разыщется". И если Машка потом не разыскалась, а должна была сойти с места, отдать ребенка на прокормление какой-то сторожихе, с обычным результатом -- фабрикацией из него "ангелочка", -- так в этом опять виновата только судьба: Юруля погиб случайной, нелепой смертью. Г-жа Гиппиус не презирает Машки. Она умеет найти в душе этой "молодой зверихи" и чувство человеческой гордости, чувство собственного достоинства в наивной, но трогательной форме, и нежное, красивое чувство материнства. Машка не знает, почему ее мнимый приказчик Илья Корнеич не дает о себе ни слуху, ни духу. "Много чего не знает Машка. А все же чует, что если бы даже совсем сгинул ее Илюшенька, все-таки он "в подлецах не был", просто себе судьба тут вышла этакая горькая..."
Не слишком ли просто... даже для Машки, не только для автора?
Юрий бонвиванствует на счет "дяди Воронки" при посредстве своей любовницы, а его содержанки. Но и тут автор находит смягчающие тона. Не корыстно это выходит у него, а так -- мило, ребячливо, широко. "Любовь к хорошим лошадям, к дорогим и красивым предметам у Юрия очень сильная и какая-то бескорыстная. Он нисколько не страдает от сознания, что он беден, и не занят мыслью о богатстве... Может быть, оттого ему все равно, что знает: если бы захотелось денег, захотелось того или другого, -- деньги всегда легко даются тем, кто от них не зависит. Деньги всегда будут. Юрий не тщеславен и не жаден".
Наконец, Юрий, как мы видели, после ареста, при допросах "не избежал некоторого вреда другим". Для наименования того, что он сделал, у нас есть названия и менее мягкие. Но г-жа Гиппиус и здесь спешит дальнейшей комбинацией лиц и событий изменить все впечатление. Оказывается, что арест Юрия устроил некий Яков, по внешности революционер, а на самом деле -- провокатор; устроил в расчете на то, что Юрий будет просто давать сплошь "откровенные показания" и что за ними, как за каменной стеной, сумеет спрятаться провокаторская деятельность Якова. Но Юрий поступил иначе, и рад, что ему "не пришлось сыграть в руку" этому негодяю. Напротив, Юрию даже удается получить в свои руки какой-то "документик", уличающий провокатора, и, таким образом, оказать огромную услугу тем самым людям, по отношению к которым он не избежал в допросах "некоторого, самого, впрочем, незначительного вреда". Тут же, кстати, оказывается, что Юрий давно подозревал Якова, но те, слепцы, его предостережений не слушали и верить им не хотели. Наконец, для г-жи Гиппиус и этого мало. Она заставляет Якова, из страха перед разоблачением, грозящим ему со стороны Двоекурова, довести почти до безумия одного из революционеров, Кнорра, несчастного соперника Юрули в сердце Хеси, покончившей в тюрьме жизнь самоубийством. От руки этого полубезумного, воображающего, что Хесю выдал не Яков, а Юрий, и падает -- падает невинной жертвой -- красивая и жизнерадостная "чертова кукла"...
Как видите, все это, вплоть до финала, невольно располагает читателя к Юрию. Настолько располагает, что г. Редько в "Русском Богатстве", не дочитав до конца повести г-жи Гиппиус, вообразил даже, что Юрий для автора является типом положительным. Это наивная ошибка, конечно. Но не один г. Редько в этой ошибке виноват.