Бывают люди, которые иногда вдруг начинают шуметь: давайте займемтесь самокритикой! Давайте подвергнем пересмотру, ревизии все наши воззрения! Давайте произведем переоценку всех ценностей! А между тем чего, казалось бы, выступать со столь "общими местами" и широковещательными выкриками? Не проще ли взять, да и предъявить конкретный пересмотр хотя бы и не всех, а только одной-другой из прежних ценностей? Чем приглашать к самокритике, гораздо проще делом дать образчик самокритики.
Я, конечно, не против искания собственных ошибок говорю. Их всегда следует искать, и никогда не следует признавать себя безгрешным -- как в мышлении, так и в жизни. Корчащие из себя непогрешимых так смешны и противны. Но не менее смешны и противны и те люди, которые после каждой неудачи, после каждого поражения нового, молодого движения спешат искать "нового смысла", требовать "нового слова" и обязательного "перелома". Как будто всякое растущее движение не осуждено фатально на долгую борьбу, счастье которой переменно и в которой победа дается только рядом неудач. Тот, кто хочет уметь побеждать, должен прежде всего научиться достойно выносить поражения: не теряться, не малодушничать, не поднимать похоронных воплей и жалоб, не метаться из стороны в сторону, произнося какие-то бессодержательные общие фразы, да еще воображая их каким-то "внутренним знанием", а проявить нравственную стойкость и мужество. Поверьте, что это не одно и то же с косностью и упрямым пребыванием в "старых возможностях".
Г-жа Гиппиус нарисовала нам только унылых и растерянных. Но где же в ее повести революционеры -- действительные, настоящие революционеры, революционеры по всему складу своей натуры, по своей природе?
Ведь революционер, по самому существу своему, есть динамический элемент истории. Он вдохновлен далеким общественным идеалом, он предпочел его идеалам вершковым, идеалам умеренного и аккуратного прогрессизма. Но ведь тем самым он отказался от торжества в ближайшем будущем, он уступил эту роль другим. Он взял на себя менее благодарную, но зато, с его точки зрения, более почетную роль: подготовлять приближение более далеких перспектив, открывающихся лишь с таких вершин духа, на которых кружится голова и темнеет в глазах у слабых и близоруких людей, излюбивших тихие долины под склонами гор, с их отлогими дорожками, медленно и вяло ползущими мимо "светлых высот". Где они, эти верхарновские "избранники", les élus, люди "пурпурной воли" и революционного темперамента, которые, "подымаясь, о новых подъемах мечтают", для которых жизнь -- в движении, в борьбе, во все новых и новых процессах достижения, а не в готовых, застывших результатах? Где те, чьей психологии отвечают гордые слова Лессинга: "Если бы Бог предложил мне на выбор -- обладание полной истиной или вечный процесс приближения к ней, я сказал бы: Боже, оставь при себе свою истину и не отнимай у меня того, в чем крепнет и растет моя мощь, заключается мое человеческое достоинство: вечной, неутолимой жажды истины, которую не заменит обладание никаким готовым духовным благом!" Где, спрашиваем мы, эти люди, которых не могут остановить "неудачи" в вульгарном смысле этого слова, ибо они сами отказались от дешевых лавров упроченных успехов, ибо они вечно толкают вперед историю, вечно запрашивают для этого больше, чем может дать жизнь, вечно остаются недовольными тем "святым недовольством, при котором нет ни самообольщения, ни застоя", но которое не менее далеко от какого бы то ни было разочарования и уныния? Где они? Или это только миф, только легенда, только мираж, созданный "чародейством красных вымыслов" [H. M. Карамзин "Илья Муромец" (1794).]?
"Где вы нашли крамольников? Покажите мне живого крамольника"! -- как восклицала в своем салоне графиня-бабушка. И восклицала тщетно, потому что в графских салонах этого "красного зверя" не водится. Может быть, и г-жа Гиппиус, перефразируя слова сиятельной старушки, будет отрицать самое бытие таких революционеров... революционеров по самой сущности своей натуры, в борьбе находящих счастье, в самых трудных положениях -- стимул для великих напряжений, без которых не может быть и великих результатов? Может быть, г-жа Гиппиус допускает только существование "борцов поневоле"; революционеров "в веревках" своего долга, "пленников" друг у друга, скованных организацией, как каторжники, прикованные общею цепью друг к другу, и готовых бесцельно губить себя и других по образцу той глупой народной песенки, которая описывает, "как Ерема стал тонуть, Фому за ногу тянуть; как Фома пошел на дно, а Ерема там давно"?
Г-жа Гиппиус, может быть, сошлется на "зарубежную" литературу, которая вся полна горькими жалобами и горячими обличениями против отставших, разочарованных, дезертирующих, растерянных, уныло тянущих лямку. Но разве она не понимает, что энергия этих обличений и жалоб не только свидетельствует о распространенности этого зла -- растерянности и разброда, но и сама есть живое свидетельство противоположного явления -- непримиримой борьбы против малодушия, непоколебимой веры в правильность избранного пути?
Но г-жу Гиппиус не интересуют, не могут интересовать эти элементы. Ей с ними нечего делать. Ее больше интересуют не здоровые, а больные. Им она готовит диагноз, чтобы перейти и к рецептуре.
IV
Логическим заключительным аккордом является выводимое в повести Гиппиус "троебратство", состоящее из старенького профессора Дидима Ивановича Саватова, или "Дидуси", как зовет его Литта, его хроменького племянника Ореста и бывшего мастерового Сергея Сергеевича. "Троебратством" окрестили их потому, что они поселились навсегда вместе, сжились между собою и живут, как братья, душа в душу. "Если в глаза друг другу посмотреть, да увидишь там согласное, так захочешь жить вместе, да!" -- как говорит Сергей Сергеевич. "Хроменький" член этой троицы когда-то получил большое наследство, между прочим огромный завод, и вздумал отдать его рабочим на началах полного их экономического равенства. Но опыт не удался, среди рабочих вспыхнули раздоры и закончились бурной вспышкой, в которой погиб брат "хроменького". Горьким опытом убедился он, что люди еще не готовы к тому хорошему, о чем он мечтал, и что еще "много чего должно осуществиться", прежде чем "из тихих дел хороших людей будет вырастать хорошее".
"Тихость" и "хорошесть" -- таковы отличительные черты "троебратства". За это автор любит награждать их уменьшительными именами. Дидим Иванович не старый, а "старенький", и к нему так идет любовное "Дидуся". Племянник его тоже не хромой, а "хроменький". И вообще, говоря о них, наш автор не может не впадать в такой идиллический, умиленный тон, что у читателя порою является ощущение, будто его обкормили патокой.