О западне, раскинутой испанцами для Атауальпы, о западне, в которую так доверчиво попал инка, Прескотт рассказывает:
"Незадолго до заката солнца передовые ряды процессии вступили в город. Сначала шли сто служителей, очищавших дорогу от всякого рода препятствий и воспевавших на пути своем торжественные песни, которые, как говорит один из завоевателей, отзывались в ушах наших подобно адским воплям. Затем следовали разного звания люди, одетые в разнообразные одежды. На некоторых надеты были яркие материи, испещренные белым и красным наподобие клеток шашечницы. Другие были одеты в чисто-белый цвет и имели в руках молоты или дубинки из серебра или меди. Телохранители, состоявшие непосредственно при особе инки, имели на себе богатую лазоревого цвета одежду и множество блестящих украшений, между которыми огромные привески, воткнутые в уши, служили знаком благородного происхождения их от инков.
Высоко над всеми подданными виден был Атауальпа, несомый на троне или на открытых носилках, на которых устроен был из массивного золота трон несметной цены. Паланкин украшен был яркими перьями тропических птиц и усеян блестящими бляхами из золота и серебра. Одежда инки была гораздо богаче, чем накануне. На шее висело у него ожерелье из изумрудов необыкновенной величины и блеска. Коротко остриженные волосы его украшены были золотым убором, а борло, или бахрома, окружала виски. Инка имел вид спокойный и внушающий уважение; с высоты своего трона он смотрел на окружавшую его толпу, как человек, привыкший повелевать.
Передовые ряды процессии, вступив на большую площадь (которая была обширнее, говорит один старинный летописец, чем какая-нибудь площадь Испании), повернулись направо и очистили место для паланкина Атауальпы. Все происходило в удивительном порядке. Инке позволили спокойно проехать через площадь, и ни один испанец не показался. Когда около пяти или шести тысяч человек вступили на площадь, Атауальпа остановился и, посмотрев во все стороны, спросил: "Где же чужестранцы?"
Предложение принять христианство и признать себя данником императора Карла V Атауальпа отверг с негодованием. При этом он сказал: "Я выше всех государей на земле"".
Когда загрохотали испанские пушки и ружья по безоружным перуанцам, почитавшим себя гостями Пизарро; когда на них налетела и стала их топтать испанская кавалерия, преданность индейцев своему монарху сказалась в самых ярких чертах. Рассказ Прескотта о пленении Атауальпы и о самопожертвовании его подданных составляет одну из самых мрачных и печальных, но вместе с тем и трогательных страниц истории. "Убийство кипело вокруг инки, которого особа была главной целью нападения. Верные сановники его, сомкнувшись около него, сами бросались навстречу испанцам и старались, стащив их с седел или, по крайней мере, подставив грудь свою под удары, спасти обожаемого повелителя. Некоторые писатели рассказывают, что индейцы имели при себе оружие, скрытое под одеждой. Если это правда, то оно принесло им мало пользы, потому что никто не говорит, чтобы они употребили его в дело. Но и самые робкие животные обороняются в крайности. То, что индейцы не воспользовались своим оружием, доказывает, что они не имели его. Но они продолжали удерживать всадников, хватаясь за их коней в смертных судорогах, и когда один из них падал, то другой спешил занять место своего товарища, изъявляя этим преданность монарху, которая не может не возбудить участия. Атауальпа, оглушенный неожиданностью нападения, смотрел, как верные подданные его падали вокруг него, сам не будучи даже в состоянии понять происходившего. Носилки, на которых он сидел, колебались во все стороны, повинуясь напору и отпору толпы; он видел, как приближалась гибель, как мореходец, претерпевший кораблекрушение и носимый судном своим по разъяренной стихии, видит молнию и слышит гром, чувствуя, что сам ничего не может сделать для своего спасения. Наконец, утомленные кровопролитием, испанцы с приближением ночи стали опасаться, чтобы инка не успел ускользнуть из их рук. Несколько всадников решились с отчаяния положить конец делу, умертвив инку. Но Пизарро, находившийся ближе всех к нему, закричал громовым голосом: "Кому жизнь дорога, не тронь инку". Протянув руку для спасения его, он получил рану от одного из своих воинов -- единственную рану, полученную испанцем в этом деле.
Бой закипел тогда с новой силой вокруг носилок инки, которые все более и более колебались. Когда наконец несколько сановников, поддерживавших их, были убиты, носилки опрокинулись. Индейский повелитель, конечно, упал бы на землю, если бы его не поддержали Пизарро и несколько других кавалеров, пленивших его. Несчастный Атауальпа под сильной стражей отведен был в соседний дом и там поручен бдительному надзору.
Всякая попытка к сопротивлению прекратилась. Весть о судьбе, постигшей инку, быстро распространилась по городу и окрестностям. Очарование, служившее общей связью для всех перуанцев, исчезло. Всякий думал только о своем спасении. Даже войско, стоявшее по окрестным полям, поражено было ужасом и, узнав роковую весть, разбежалось во все стороны, укрываясь от преследователей, которые в жару боя никому не давали пощады. Наконец ночь, более сострадательная, чем люди, прикрыла беглецов своей благодетельной ризой, и рассеянные силы Пизарро трубными звуками созваны были на окровавленную площадь Какмалки".
Лишившись власти и попав в плен, Атауальпа был по-прежнему чтим перуанцами как их неизменный и неограниченный властелин. О том обаянии, каким он пользовался в глазах подданных, дает ясное понятие рассказ Прескотта, как ему представлялся перуанский военачальник Чалькучима, стоявший во главе 30-тысячного отряда.
"Чалькучима отправился в сопровождении многочисленной свиты. Служители несли его носилки на плечах, и во всех местах своего путешествия, которое совершалось вместе с испанцами, он получал от жителей высокие почести. Но вся эта пышность исчезла с приближением его к инке, перед которым он предстал босой и с легкой на спине ношей, взятой им от одного из прислужников. Подойдя ближе, старый воин поднял руки свои к небу и воскликнул: "О, если бы я был здесь! Этого не случилось бы!" Потом, преклонив колена, он облобызал руки и ноги своего властелина и омочил их слезами. Атауальпа, со своей стороны, не изъявил ни малейшей чувствительности, ни одного звука удовольствия при виде своего любимого полководца, которого он удостоил только простого приветствия. Холодность индейского монарха составляла резкую противоположность с сердечной чувствительностью Чалькучима.