Это потому, что Кольцов был порождением природы и людей, под влиянием которых развивался его талант. И какой яркий свет на творчество Кольцова проливают две мастерски написанные Де Пуле страницы о прасолах, об их образе жизни, о поэтических впечатлениях их степных скитаний с рогатым скотом! Эти две страницы составляют поистине драгоценный вклад в биографическую и критическую литературу о Кольцове.

Кольцов -- один, но он был явлением пророческим. Он предвозвестил, какого типа поэты будут появляться во множестве в разных концах России из народа. Эти поэты будут посредниками между общелитературным языком и областными говорами, посредниками, которые не будут глохнуть, как глохнут теперь, ибо, когда образованность разольется по всей стране, даже маленькие Кольцовы будут высоко цениться.

Какое место занимает Кольцов среди других наших поэтов-классиков?

Не раз высказывалось, что его надо ставить сейчас же за Пушкиным и Лермонтовым: Де Пуле же держался того мнения, что Кольцов был для песни тем же, чем Крылов для басни: поэтом единственным, не имеющим соперников.

Препираться о размерах бесспорно очень и очень крупного таланта Кольцова -- препираться о том, можно ли называть Кольцова гениальным поэтом, значить тратить время попусту. Нет также цели и смысла распределять русских поэтов по рангам и задаваться вопросом -- кто выше: Кольцов или граф А. Толстой, Майков, Некрасов, Шевченко и т. д.? Мы не раскаиваемся, что упомянули здесь о Шевченко. Если кто из наших поэтов особенно близок к Кольцову, так это именно Шевченко. Он был тоже поэтом из народа. Разница в том, что Шевченко выразил в своей поэзии психологию малоросса; Кольцов же "пел" лишь о горе и радостях велико-руссов степной полосы, хотя и сходился с Шевченко в сочувствии к украинцам, к их старине, к чумакам и их поездкам в Крым за солью.

В последние годы жизни Кольцов мечтал о путешествии по России. Почем знать? Если бы эта мечта осуществилась, воронежский поэт, может быть, дал бы художественное изображение быта и поволжского края, и сибирской тайги, и населения нашего европейского севера. Он не был узок в своих сочувствиях. Его тянуло и к "Волге-матушке", и к Дону. Его одинаково пленяли и разбойничьи песни, и хороводы, и пословицы. И не надо думать, что он писал преимущественно белыми стихами, потому что якобы не умел писать рифмованными. Предпочитая белые стихи рифмованным, он вдохновлялся примером великорусских песен, действовал сознательно. В одном из писем к Белинскому он упрекал Пушкина за рифмы в сказках, как за украшение, не имеющее оправдания в народной поэзии.

* * *

Кольцовские дни были и будут хороши уже тем, что они оживляли и будут оживлять память о милом поэте, написавшем немного и отмежевавшем для своего творчества специальную и неширокую область, но в этой области достигшем крайних граней совершенства.

Стихотворения, на которых держится слава Кольцова, все наперечет. Но если б их было еще меньше, заслуга и значение Кольцова не уменьшились и не поколебались бы, ибо каждое из этих стихотворений дышит всею прелестью неподдельной художественной красоты, искренности и своеобразия. Кольцов восхищался Пушкиным и Лермонтовым, испытал на себе их влияние, но не поработился ему, шел своим путем, как человек призвания, имевший что дать нашей литературе от самого себя. Де Пуле превысил значение Кольцова, сравнив его с Крыловым. В области басни Крылов у нас не имеет соперников, песни же Кольцова, как-никак, приходится сравнивать с песнями Пушкина и Лермонтова, и преимущество останется, конечно, не за воронежским поэтом. Он -- звезда второй величины, но эта звезда светит хоть и не так ярко, как звезды первой величины, но так приветливо, так пленительно, что нельзя не любоваться ею. Постигнуть ее прелесть иностранцам трудно. Лучшие стихотворения Кольцова не поддаются переводу, столько в них непередаваемых, едва уловимых оттенков языка. Кольцов, по преимуществу, национальный, народный и даже простонародный поэт. Его поэзия целиком выросла из русской почвы. В этом и сила, и слабость степной, полевой и лесной музы Кольцова.

* * *