Воображая женщину, поставленную въ такія обстоятельства, всякій, разумѣется, задастъ себѣ вопросъ: можетъ ли она быть счастлива при этихъ условіяхъ, какія возможны для нея утѣшенія, и ожидаютъ ли ее хоть какія-нибудь радости? Если задавшій себѣ подобный вопросъ, будетъ имѣть съ виду такое счастье, которое можетъ существовать для женщины образованной, или хоть сколько-нибудь очеловѣченной воспитаніемъ, то онъ долженъ рѣшить этотъ вопросъ непремѣнно отрицательно. При подобной обстановкѣ совершенно-невозможно то семейное счастье, основанное на взаимной любви, хотя не чуждое чувственности, но возвышенное, облагороженное перевѣсомъ нравственной природы, которое доступно только для семействъ, гдѣ женщина занимаетъ мѣсто, указанное самими прекрасными качествами, отъ природы ей дарованными, гдѣ ни воспитаніе, ни положеніе ей указанное не унижаетъ женщину до степени игрушки, до степени существа, которому позволяется имѣть только тѣло, въ которомъ души почти и не предполагается.
Да мусульманка и неспособна къ такого рода возвышенному, моральному счастью. Не слѣдуетъ упускать изъ виду ея неразвитости, которая доходитъ дотого, что, и при всякой другой обстановкѣ, мусульманская женщина не въ-состояніи была бы ощутить семейное блаженство, доступное женщинамъ другихъ народовъ. Это достаточно объясняется и доказывается всѣмъ тѣмъ, что до-сихъ-поръ сказано о предшествующей замужству судьбѣ мусульманки.
Рожденіе ея встрѣчено родителями съ горестью обманутой надежды и ей съ самаго начала отказываютъ даже въ тѣхъ, неочень-то, впрочемъ, нѣжныхъ попеченіяхъ, которыми окружаютъ дѣтей мужскаго пола; первые годы ея младенчества протекли въ неопрятности, въ небреженіи; какъ только начала развиваться въ ней способность пониманія, ее окружали уже такіе предметы, такія явленія, ей слышались такіе разговоры, которые должны были уничтожить въ душѣ ея до послѣднихъ зародышей чувство изящнаго, столь необходимое для женщины, что безъ него женщина -- самое ничтожное и (простите выраженіе) самое презрѣнное въ ряду существъ; въ образованіи ей отказано, какъ въ ненужномъ и даже вредномъ для ея пола; даже религія ей не растолкована порядочно; цѣль въ жизни указана ей самая жалкая -- жить для тѣла, украшать тѣло, мыть его разными мылами, холить его, мазать разными красками; замужъ она выдана за деньги, и даже мысль о томъ, что она можетъ выйдти замужъ по безкорыстному влеченію сердца, была ей запрещена, какъ мысль предосудительная; полюбить своего мужа ей позволено только послѣ свадьбы. Если же окажется, что она не можетъ полюбить его, такъ ей предоставлено замѣнить любовь притворствомъ, основаннымъ на безусловномъ повиновеніи его желаніямъ, притворствомъ, къ которому она пріучена самою виновницею дней своихъ, и которое въ глазахъ мусульманскихъ мужей нетолько замѣняетъ любовь, но даже иногда ставится выше всякой любви. Чего же можно и требовать отъ персіянки, воспитанной такимъ-образомъ? Ясно, какъ день, что семейное счастье, какъ его понимаютъ въ Европѣ, невозможно для нея; она не можетъ имѣть о немъ даже самаго темнаго понятія. Еслибъ, по какому-нибудь чуду, она его и встрѣтила въ семействѣ, въ которое ввели ее обстоятельства, такъ, навѣрное, не съумѣла бы оцѣнить, какъ вещь, слишкомъ для нея отвлеченную, умозрительную, созданую не для нея, а для другихъ существъ.
Но можетъ ли мусульманка, по вступленіи въ описанный выше семейный обиходъ, быть счастливою хоть по-своему? Отчего же нѣтъ? По-своему, многія изъ нихъ бываютъ счастливы. Счастье такъ повсемѣстно разлито по міру, что есть счастье и для животныхъ. Многія мусульманки, когда онѣ хорошо накормлены, тепло и красиво одѣты и не терпятъ притѣсненій отъ своего мужа и господина, бываютъ по-своему очень-довольны судьбою. Очень-часто онѣ доходятъ до такого нравственнаго оцѣпенѣнія, что имъ рѣшительно нѣтъ никакого дѣла до любви или нелюбви къ нимъ мужа, и даже нисколько не тяготятся рѣшительною невозможностью питать какое-нибудь нѣжное чувство къ такому супругу, который, по своему безобразію, или другимъ качествамъ, способенъ только внушать отвращеніе. Получая отъ него все необходимое для жизни, онѣ не отказываютъ ему ни въ чемъ, считаютъ себя въ долгу передъ нимъ за то платье и пищу, которыми онъ, по милости своей, снабжаетъ ихъ.
Самый завидный для мусульманки, какъ шіитки, такъ и суннитки, родъ семейнаго счастья есть тотъ, который возможенъ только для женщинъ, принадлежащихъ къ какому-нибудь знатному роду, преимущественно для принцессъ крови, или благородныхъ барынь, имѣющихъ на своей сторонѣ важныя для мужа преимущества богатства и связей. Мусульманка, поставленная въ такое положеніе, наслаждается счастіемъ семейнаго владычества, властью надъ мужемъ и надъ всѣмъ окружающимъ его составомъ семейства. При такихъ обстоятельствахъ мусульманка нисколько не стѣсняется религіозными постановленіями, предписывающими женѣ роль, совершенно-страдательную; она и знать не хочетъ ни про какія постановленія, а пользуется выгодами своего положенія безъ всякаго зазрѣнія совѣсти. Въ лицѣ своего супруга она инстинктивно отомщаетъ всему мужскому полу за угнетенія, которыя терпятъ прочія женщины отъ мужей своихъ, и мщеніе это бываетъ тяжко для того, кому выпадетъ на долю быть жертвою его. Мужъ дѣлается ея почтительнымъ слугою; она не только отравляетъ его семейный бытъ, но преслѣдуетъ его своимъ владычествомъ и въ дѣлахъ, касающихся до его положенія въ обществѣ, мѣшается въ каждое его предпріятіе, компрометируетъ каждый его шагъ, и если впродолженіе дня онъ позволитъ себѣ хоть малѣйшее отступленіе отъ указанныхъ ему правилъ дѣйствованія и поведенія, то къ вечеру, когда онъ непремѣнно долженъ прійдти во внутренніе свои покои, ему всегда готовится такая встрѣча, передъ которой всѣ наши семейныя сцены между сварливыми женами и угнетенными мужьями, ничего не значатъ. Если онъ и имѣетъ другихъ женъ, наложницъ и служанокъ, такъ это ему позволяется только подъ условіемъ, чтобъ всѣ онѣ были послушными прислужницами ихъ главной барыни, и нетолько не можетъ онъ имѣть съ ними никакихъ нѣжныхъ сношеній, но горе ему, если позволитъ себѣ подарить которую-нибудь изъ нихъ хоть ласковымъ взглядомъ. Европейскія дамы, также иногда налагающія на мужей своихъ довольно-нелегкое иго, воображаютъ, что онѣ довели уже теорію семейнаго владычества до высшей степени развитія; но онѣ ошибаются: каждая изъ нихъ могла бы еще многому, въ этомъ отношеніи, поучиться у той мусульманки, которой судьба доставила возможность взять въ руки бороду своего мужа. Несчастнымъ мужьямъ, поставленнымъ въ такое положеніе, приходится даже терпѣть побои отъ женъ своихъ, да еще какіе побои!
Авторъ этой статьи слыхалъ про забавныя похожденія одного хана, которому постоянно суждено было терпѣть несчастія отъ знатныхъ женъ. Спачала онъ имѣлъ несчастіе быть супругомъ очень-красивой, но чрезвычайно злой ханумы, дочери богатаго и сильнаго при дворѣ вельможи, управлявшаго тою самого областью, въ которой происходило разсказываемое происшествіе. Сколько ни хлопоталъ ханъ, чтобъ укротить сварливость своей супруги и жить съ нею въ мірѣ и согласіи -- всѣ старанія его оказались тщетными. Провѣдавъ однажды, что мужъ ея не въ-точности исполняетъ получаемыя отъ нея повелѣнія, она рѣшилась пожаловаться отцу. Строгій тестюшка принялъ противъ зятя самыя рѣшительныя мѣры. Онъ велѣлъ отсчитать несчастному хану двѣ тысячи ударовъ палками по пятамъ. Фарраши, назначенные для исполненія этого приказанія, были подкуплены злою ханшею, и потому выполнили свою обязанность съ такимъ усердіемъ, что ханъ потомъ цѣлую жизнь носилъ знаки ранъ на подошвахъ и икрахъ и страдалъ нестерпимою болью въ ногахъ.
Съ нимъ же впослѣдствіи случилось еще одно происшествіе, въ которомъ онъ опять былъ жертвою знатной жены.
Когда сварливая супруга, которой онъ обязанъ былъ двумя тысячами ударовъ палками по пятамъ, оставила его наконецъ въ покоѣ и обзавелась такимъ множествомъ любовниковъ, что ей некогда было и подумать о мужѣ, ханъ рѣшился наградить себя за долгія страданія бракомъ съ покой, молодой и хорошенькой женой. На этотъ разъ ему опять сосватали дочь одного вельможи, который хотя и не управлялъ никакою областью, но пользовался извѣстнымъ авторитетомъ при дворѣ. Новая ханша была нетолько молода и красива, но, сверхъ-того, владѣла значительными имѣніями, доходъ съ которыхъ былъ такъ великъ, что она могла жить совершенно на свой счетъ, не обременяя мужа никакими издержками. Однимъ словомъ, супружество это было для хана и пріятно и выгодно во всѣхъ отношеніяхъ. Но счастью его помѣшалъ одинъ недостатокъ, открывшійся въ ханумѣ только послѣ свадьбы. Она была ревнива и притомъ не такъ, какъ большая часть мусульманскихъ барынь, которыхъ ревность есть не что иное, какъ зависть къ другимъ женамъ въ подаркахъ имъ достающимся, и въ большемъ или меньшемъ почетѣ, имъ оказываемомъ; она ревновала мужа по-своему, то-есть, любила самую особу его и не хотѣла ни съ кѣмъ подѣлиться любовью его. Вѣтреному хану очень-тяжело приходилось отъ этой ревности, весьма-пріятной для его самолюбія, но за-то связывавшей его по рукамъ и по ногамъ, мѣшавшей разнымъ любовнымъ продѣлкамъ его, до которыхъ онъ былъ большой охотникъ. Онъ любилъ свою молодую ханшу, очень-часто и съ большимъ удовольствіемъ проводилъ у нея вечера; но, продолжая любить разнообразіе въ своихъ наслажденіяхъ, никакъ не могъ разстаться съ несчастною страстишкою приволокнуться и за другими. Сначала всѣ припадки ревности ханши ограничивались мелкими домашними сценами, потому-что ханъ умѣлъ хорошо скрывать свои шалости, если кое-что и доходило иногда до свѣдѣнія супруги; такъ, благодаря своему краснорѣчію и изворотливости ума, онъ всегда успѣвалъ усыплять ея ревнивыя подозрѣнія, и это было ему нетрудно, потому-что, подозрѣнія основывались покуда на однихъ слухахъ.
Скоро, однакожь, представлены были положительныя доказательства его невѣрности; тогда нѣжная супруга превратилась въ неистовую фурію и злобные крики ея, огласивъ всѣ концы эндеруна, въ которомъ она жила, взволновали всѣхъ обитательницъ этого доселѣ мирнаго жилища; со всѣхъ концовъ сбѣжалась толпа служанокъ, невольницъ и тѣхъ мужниныхъ наложницъ, которыя, состоя подъ покровительствомъ ханши, составляли ея свиту и принадлежали ей душой и тѣломъ. По знаку ханши, вся эта толпа, вооруженная разными кухонными орудіями, принадлежностями женскаго шитья, однимъ словомъ всѣмъ, что попало, бросилась на провинившагося мужа, которому нельзя было даже спастись бѣгствомъ, потому-что садъ былъ тотчасъ же запертъ на запоръ. Ханъ дорого поплатился за свою неосторожность; побои были прекращены только тогда, когда вся эта толпа, желавшая угодить госпожѣ и благодѣтельницѣ, до-сыта натѣшилась надъ его несчастною особою. Избитый до-нельзя, исцарапанный когтями, оставивъ половину бороды своей въ рукахъ неистовыхъ палачей, онъ едва-едва уплелся, пылая жаждою мести. Но все мщеніе его состояло бъ томъ, что онъ пересталъ посѣщать половину дома, занимаемую ханшей, которую больше и не видалъ послѣ того. Да и для этого-то мщенія много требовалось смѣлости съ его стороны. Родственники ханши, оскорбленные этимъ невниманіемъ къ ней и вовсе не поставляя ей въ вину побои, которыми она наградила своего мужа, сдѣлались его врагами на всю жизнь, старались ему вредить на каждомъ шагу и, вѣроятно, впослѣдствіи успѣли-таки отомстить ему наславу.
Въ недостаточномъ классѣ мусульманскія женщины имѣютъ преимущественно то утѣшеніе, что мужья ихъ, не будучи въ-состояніи окружить себя нѣсколькими сожительницами, принуждены довольствоваться одною женою. Мусульманка чрезвычайно-довольна, когда некому съ ней соперничествовать: она привязывается тогда къ мужу и душой и тѣломъ, но любовь ея бываетъ какою-то безотчетною, или, просто сказать, собачьей привязанностью, которая простирается дотого, что мусульманкѣ нравятся даже обиды и притѣсненія, терпимыя отъ капризовъ или вспыльчиваго характера мужа. Недостаточная мусульманка, искренно-привязанная къ мужу, способна переносить терпѣливо и даже безъ внутренняго, молчаливаго ропота, какіе бы то ни было побои. Побои бываютъ даже для нея пріятны: она принимаетъ ихъ за знакъ любви, за особенный родъ горячаго выраженія супружеской нѣжности. Когда мужъ не бьетъ любящую его мусульманку, или начинаетъ ее бить рѣже, чѣмъ прежде, она теряетъ бодрость духа, впадаетъ въ задумчивость, въ меланхолію; отсутствіе побоевъ ей кажется знакомъ того, что мужъ охладѣваетъ къ ней. Но стоитъ только мужу задать ей, какъ говорится, хорошую потасовку -- и она о?киваетъ духомъ. Чѣмъ больнѣе было для ея тѣла это супружеское выраженіе любви, тѣмъ здоровѣе и яснѣе становится душа ея: она оживаетъ для счастія.