Для ханумъ-барынь, какъ особъ, находящихся у всѣхъ на виду, онѣ труднѣе, чѣмъ для другихъ женщинъ; но эти особы, утѣшаютъ себя борьбою съ соперницами, и даже съ самими мужьями, находя даже иногда средства открыто мстить за оказанное пренебреженіе.
Существующій для женщинъ обычай закрывать лицо отъ постороннихъ и выходить на улицу не иначе, какъ въ чадрѣ и рубендѣ, нисколько не мѣшаетъ мусульманкамъ находить себѣ любовниковъ и дѣйствовать такъ скрытно, что почтенный поклонникъ пророка во все это время не имѣетъ ни малѣйшей тѣни подозрѣнія насчетъ жениныхъ продѣлокъ, украшающихъ благородное чело его убранствомъ, столь сходнымъ съ фигурою новонародишнагося мѣсяца, который такъ уважаютъ мусульмане. Показать свое лицо изъ-подъ рубенда мужчинѣ, котораго она хочетъ завлечь въ свои сѣти, для мусульманки очень-легкое дѣло: она въ глазахъ другихъ всегда можетъ придать этому видъ случайности; а когда уже достигла своей цѣли и завела интригу, то чадра и рубендъ служатъ гораздо-болѣе покровомъ, чѣмъ помѣхою для ея любовныхъ продѣлокъ. Женщина европейская связана отчасти тѣмъ, что куда бы она ни отправилась, вездѣ она рискуетъ быть встрѣчена и узнана мужемъ; это неудобство не существуетъ для мусульманки, какъ только она вышла изъ своего дома: она находится подъ защитою чадры и рубенда. Ей нечего опасаться встрѣчи съ мужемъ: онъ можетъ встрѣтить ее нѣсколько разъ на день и нетолько не узнать, но даже и не возъимѣть подозрѣній, что встрѣченная имъ женщина была его дражайшая сожительница. Неприкосновенность чадры и рубенда до такой степени священна, что еслибъ мужъ, встрѣтя женщину, и подозрѣвалъ, что это его жена, сига или невольница, такъ и тогда онъ не имѣлъ бы права требовать, чтобъ она открыла передъ нимъ лицо свое; онъ долженъ продолжать путь свой, какъ-будто бы ничего не подозрѣвалъ. Преслѣдовать подозрительную женщину -- не принесетъ ему никакой пользы; е!і стоитъ только войдти во внутренность какого-нибудь дома, и ревнивый мужъ долженъ остановить свои преслѣдованія: идти за нею въ чужой домъ ему не позволяется.
Но любовныя свиданія для мусульманокъ все-таки окружены трудностями и опасностями. Обыкновенныхъ свиданій въ обществѣ мусульманка не можетъ имѣть съ мужчинами; переписки съ любовникомъ она не можетъ вести, по причинѣ безграмотности; поэтому сношенія съ любовникомъ, переговоры съ нимъ, черезъ которые начинаются связи и условливаются свиданія, сопряжены съ многочисленными затрудненіями. Но у мусульманокъ для всего этого придуманы свои средства. Нѣмой языкъ, языкъ знаковъ доведенъ между ними до высшей степени совершенства. Всякое движеніе руки, игра пальцами, разныя наклоненія головы, даже разныя положенія тѣла имѣютъ у мусульманокъ свое значеніе. Изящная мусульманская молодежь знаетъ смыслъ всѣхъ этихъ пріемовъ едва-ли не тверже, чѣмъ молитвы, установленныя Кураномъ. Мусульманка и встрѣтившись на улицѣ съ предметомъ своей нѣжной страсти, или находясь съ нимъ гдѣ-нибудь въ публичномъ мѣстѣ, можетъ съ нимъ объясниться, даже на дальнемъ разстояніи, вести переговоры, получать отвѣты, и все это самымъ незамѣтнымъ образомъ. Подглядыванья подругъ она не боится, потому-что старается, въ подобныхъ случаяхъ, помѣститься между такими, у которыхъ есть свои дѣлишки и которымъ, стало-быть, не до нея. Мужья на Востокѣ, какъ и вездѣ, уступаютъ въ догадливости любовникамъ. Языка знаковъ они не понимаютъ; а если кто изъ нихъ въ старое время и зналъ его, такъ забылъ, сдѣлавшись степеннымъ человѣкомъ. Впрочемъ, еслибъ онъ и подмѣтилъ переговоры, такъ это не повело бы его ни къ чему: благодаря чадрѣ и рубенду, никто не можетъ отличить въ толпѣ жену свою отъ прочихъ женщинъ; а если онъ подмѣтитъ что-нибудь за чужой женой, такъ ему какое дѣло?
Для корреспонденціи персіянки употребляютъ вмѣсто писемъ особеннаго рода мѣшечки, въ которые кладутъ разныя зерна и сѣмена: каждое изъ этихъ зернышекъ имѣетъ свое условное значеніе. Такіе мѣшечки любовники передаютъ другъ другу черезъ посредницъ, роль которыхъ обыкновенно берутъ на себя старухи, въ свое время сами бывшія кокетками, а подъ-старость принявшіяся за утѣшительное для нихъ ремесло посредничества между молодыми любовниками. Если имъ не удалось пріискать себѣ такой услужливой старушки, любовники подкидываютъ другъ другу эти мѣшечки въ условленный мѣста.
Но ни языкъ знаковъ, ни мѣшечки съ зернышками не могутъ замѣнить вполнѣ грамотности. Посредствомъ этихъ уловокъ мусульманка можетъ передать своему любовнику лишь нѣсколько короткихъ фразъ -- вотъ и все: распространиться о нѣжности своихъ чувствъ не существуетъ возможности для нея. Настоящей любовной корреспонденціи, которая оживляетъ и поддерживаетъ нѣжные романы въ другихъ странахъ, мусульманка не можетъ вести.
Мусульманскіе мужья, кажется, не понимаютъ, что образованіе и обученіе женъ грамотѣ могло бы иногда принести имъ извѣстную пользу. Какъ часто случается, что грамотная европейская мечтательница, истративъ весь запасъ своихъ нѣжныхъ чувствъ въ романической перепискѣ, тѣмъ и оканчиваетъ свою Невинную интригу и едва-начатый романъ останавливается самъ-собою, безъ всякаго преступнаго окончанія, потому только, что вся мечтательность уже израсходовалась и ея не хватаетъ на продолженіе интриги. Не рѣже того случается также, что нѣжная переписка открываетъ глаза мечтательницѣ, разоблачаетъ предметъ ея страсти отъ всѣхъ воображаемыхъ достоинствъ, созданныхъ игрою ея собственной фантазіи, и, увидавъ самаго пустаго человѣка въ томъ, кого такъ опоэтизировало ея воображеніе, она возвращается къ холодной дѣйствительности и забываетъ свои грёзы. Для романовъ мусульманскихъ женщинъ такихъ невинныхъ введеній нѣтъ, да и не можетъ быть. Посредствомъ условныхъ знаковъ нельзя еще вести переписки: ихъ интрига почти всегда начинается прямо свиданіемъ лицомъ къ лицу; и роковое паденіе, наступающее для образованной женщины не иначе, какъ послѣ долгой борьбы со страстью, бываетъ для униженной необразованностью мусульманки прямою цѣлью ея перваго свиданія съ предметомъ страсти.
Въ выборѣ предметовъ своей страсти мусульманка руководится не тѣми чувствами любви, которыя одушевляютъ женщинъ образованныхъ. Способности оцѣнивать нравственныя достоинства и ставить ихъ выше совершенствъ тѣлесныхъ нельзя въ ней и предполагать, а потому нельзя въ ней предполагать и любви въ такомъ смыслѣ, какъ ее понимаютъ на Западѣ. Природа и воспитаніе сдѣлали мусульманку матеріалисткою, и это качество ея нигдѣ такъ не проявляется, какъ въ выборѣ любовниковъ. Мусульманка влюбляется въ красивое лицо, прекрасный станъ, а иногда, что, впрочемъ, случается довольно-рѣдко, въ пріятный голосъ, въ звучное пѣнье. Особенно-опасны для мусульманокъ безбородые юноши. Такъ-какъ на мусульманскомъ Востокѣ люди женатые и остепенившіеся носятъ бороды и стараются носить ихъ какъ-можнодлиннѣе, то женщинамъ бородатыя физіономіи чрезвычайно наскучаютъ, и какъ бы ни былъ красивъ собою бородатый мужчина, онъ не можетъ уже одерживать побѣдъ надъ женскими сердцами; это счастіе принадлежитъ исключительно молодымъ людямъ, неуспѣвшимъ еще обрости бородою, или тѣмъ изъ нихъ, которые хотя и дожили до бороды, но брѣютъ ее изъ щегольства. Этимъ вкусомъ мусульманокъ можно объяснить то обстоятельство, что онѣ чрезвычайно-падки до юныхъ европейцевъ, продолжающихъ брить бороду и на Востокѣ, разумѣется, не изъ щегольства передъ женщинами, а изъ неніеланія отстать отъ пріобрѣтенной въ отечествѣ привычки.
Упомянувъ о томъ, что мусульманскія женщины влюбляются иногда въ прекрасный голосъ, я разскажу анекдотъ, въ которомъ мусульманка является совсѣмъ не такъ матеріальною, какъ прочія ея соотечественницы, а мужъ, не въ примѣръ прочимъ мусульманскимъ мужьямъ, ведетъ себя въ деликатномъ дѣлѣ супружества гораздо-разсудительнѣе, чѣмъ это водится между ними. Надобно прежде всего знать, что анекдотъ этотъ разсказывается здѣсь не какъ характеристика восточныхъ нравовъ, а какъ случай, довольно-рѣдкій на Востокѣ, доказывающій только то, что, несмотря на всю униженность мусульманской женщины, въ ней можетъ иногда, хоть изрѣдка, сохраниться чувство изящнаго, и что, несмотря на всю грубость восточныхъ мужей и нелѣпость восточныхъ учрежденій, врожденное благородство человѣческой природы можетъ иногда сдѣлать и ихъ способными къ оцѣнкѣ этого чувства.
Персидскимъ свахамъ, устроивающимъ, по-большой-части, самые нелѣпые и противные человѣческой природѣ браки, удалось какъ-то, между рѣдкими счастливыми супружествами, сладить одно, такое счастливое, что въ немъ не оставалось ничего желать для блаженства обѣихъ сторонъ. Мужъ и жена были оба молоды, хороши собою, имѣли достаточное состояніе и, что главное, любили другъ друга самою нѣжною и искреннею любовью. Счастливые супруги прожили нѣсколько лѣтъ въ мирѣ и согласіи, пока, наконецъ, семейное счастіе ихъ не было помрачено самымъ неожиданнымъ образомъ. Мужъ замѣтилъ, что жена его съ нѣкотораго времени стала задумываться, чахнуть и горевать о чемъ-то, упрямо скрывая настоящую причину своего горя. Ему и въ голову не приходило, чтобъ въ ея сердцѣ, рядомъ съ неизмѣнною любовью къ нему, могла затаиться какая-нибудь другая любовь. Къ-несчастью, скоро пришлось ему разочароваться. Особенное удовольствіе, которое ощущала жена его всякій разъ, какъ ей, хотя издалека, случалось слышать голосъ одного знаменитаго пѣвца, находившагося въ томъ же городѣ, гдѣ жило счастливое семейство, безпрестанное желаніе ея отъискивать случаи насладиться его пѣньемъ, и многіе другіе признаки увѣрили мужа наконецъ, что счастье его разрушено и что жена, которую онъ любилъ больше всего на свѣтѣ, предалась страсти къ бродячему пѣвцу, извѣстному за отчаяннаго негодяя.
Сначала жена скрывала отъ мужа несчастную любовь, ни за что не хотѣла признаться въ ней и, какъ казалось, питала еще надежду преодолѣть ее; но когда любовь ея дошла наконецъ до предѣловъ самой необузданной страсти, сама открыла ему состояніе своего сердца и просила о разводѣ, объявляя, что не можетъ уже болѣе составлять его счастья, а что ея собственное счастье и даже жизнь зависятъ отъ соединенія съ человѣкомъ, котораго чудный голосъ взволновалъ все ея существованіе, овладѣлъ ея сердцемъ, и денно и нощно самымъ неотступнымъ образомъ сладко звучитъ въ ея ушахъ. Просьбы, мольбы и даже угрозы мужа не могли поколебать ея рѣшимости; она только и кричала, что о разводѣ, утверждая, что, въ противномъ случаѣ, непремѣнно сдѣлается жертвою безнадежной любви и умретъ отъ чахотки. Тогда мужъ, не оскорбляя ея страсти ни побоями, ни грубою бранью, подобно другимъ азіатскимъ мужьямъ, но сердечно сожалѣя ее, попытался излечить ее разными развлеченіями и притомъ перемѣною мѣста жительства. Но увеселенія еще болѣе раздражали ее, подарки принимала она съ отвращеніемъ, дорогія платья разрывала на куски, не надѣвая ихъ, а драгоцѣнные камни бросала; подругъ, которыя приходили поразвеселить ее своимъ обществомъ, выгоняла изъ дому съ бранью, а иногда и просто въ-толчки. Нравственныя лекарства отъ любви, придумываемыя супружескою нѣжностью, остались безъ всякаго дѣйствія на нее. Перемѣна мѣста жительства также не принесла никакой пользы. Куда ни перевозили ее, вездѣ она оставалась вѣрна своей страсти и упрямому желанію развода съ тѣмъ, кого прежде такъ любила. Мужу оставалось или исполнить ея желаніе, или быть свидѣтелемъ смерти своей жены, которая въ-самомъ-дѣлѣ начала приходить въ такое болѣзненное положеніе, что надо было бояться за ея жизнь. Безвыходность горя, его постигшаго, потеря послѣдней надежды воротить прежнее счастіе, привели мужа въ ужаснѣйшее отчаяніе, и что жь? когда уже все, повидимому, погибло для него, когда уже ему приходилось хоть въ петлю лѣзть, совсѣмъ-неожиданное обстоятельство указало ему путь къ спасенію, открывъ, что онъ еще не такъ несчастливъ, какъ думалъ.