Посреди жаркаго объясненія съ мужемъ, посреди града упрековъ, которыми она его осыпала, несчастная жена высказала, что не только она не нарушила еще супружеской вѣрности, хотя прежде и обвиняла себя въ томъ, но даже не видала еще и наружности чело вѣка, о которомъ мечтала день и ночь. Открылось, что она была влюблена исключительно въ голосъ, а что о красотѣ его и другихъ достоинствахъ составила себѣ понятіе по соображенію плѣнительности его голоса и того дѣйствія, которое восхитительное пѣніе его производило на ея сердце. Мужъ увидѣлъ, что женина страсть, отравившая все его существованіе, имѣла своимъ единственнымъ источникомъ излишне-раздражительное музыкальное чувство, къ которому привилась игра воображенія, создавшая образъ, никогда-непредставлявшійся въ-дѣйствительности глазамъ несчастной жертвы. Радостная надежда оживила его существованіе и указала на средство выпутаться изъ горестнаго положенія. Поразмысливъ хорошенько да припомнивъ наружность и разныя качества пѣвца, который надѣлалъ ему столько горя и хлопотъ, онъ увидѣлъ, что еще не все потеряно и что рано еще предаваться безполезному отчаянію.
Онъ тотчасъ же пересталъ огорчать жену упрямыми отказами въ разводѣ, а, напротивъ, объявилъ, что не будетъ болѣе препятствовать ея счастью и дастъ разводъ, какъ только они переѣдутъ опять въ тотъ городъ, гдѣ проживалъ предметъ ея пламенной страсти. Затѣмъ онъ поспѣшилъ собраться въ дорогу и отправился туда, гдѣ должна была рѣшиться участь жены его. Обрадованная согласіемъ мужа, она ожила, поздоровѣла, повеселѣла и, въ ожиданіи новаго супруга, сдѣлалась опять ласкова съ прежнимъ. Пріѣхавъ въ городъ, куда рвалась душа ея, она послушалась мужниныхъ убѣжденій не разводиться-до-тѣхъ поръ, покуда не увидитъ своего будущаго супруга и не познакомится съ нимъ лично. Между-тѣмъ, онъ устроилъ во внутреннихъ покояхъ своего дома вечеринку, на которую пригласилъ и пѣвца съ тѣмъ, чтобъ тотъ пришелъ повеселить его семейство пѣснями, и, вопреки мусульманскому обычаю ввелъ его въ комнату жены своей. Какъ только безутѣшная страдалица отъ любви вошла въ комнату и увидѣла пѣвца, о которомъ такъ давно уже мечтала, повязка спала съ глазъ ея и очарованіе ея исчезло. Глазамъ ея представилась самая отвратительная личность, какую никогда не могло нарисовать пылкое воображеніе мечтательницы. Пѣвецъ такъ былъ безобразенъ, что никакая мечтательность не могла бы примириться съ его физіономіей, никакая игра фантазіи не могла бы прикрасить уродливости его лица, или придать ей поэтическое значеніе, уродливая голова его поддерживалась туловищемъ неуклюжимъ, нескладно-тучнымъ, съ формами до нелѣпости некрасивыми. Манеры его были грубы, неотесаны и отзывались разгульною жизнью пьяницы и негодяя, съ которой онъ свыкся въ своемъ бродяжническомъ быту. Мечтательность страдалицы не устояла противъ такого безобразія. Она тотчасъ почувствовала, что не въ силахъ будетъ полюбить такого урода, несмотря на прекрасный голосъ, составлявшій поразительно-рѣзкую противоположность съ его наружностью.
Она оставила свои грёзы, перестала приставать къ мужу съ просьбами о разводѣ и никогда слышать не хотѣла о бракѣ съ пѣвцомъ. Но болѣзнь ея сердца еще тѣмъ не излечилась. Несчастная женщина перестала горевать о невозможности соединенія съ тѣмъ, чей голосъ ей такъ нравился; но ее грызло горе, что такой прекрасный голосъ, расшевелившій самыя нѣжныя фибры ея сердца, принадлежалъ такому отвратительному существу. Она была недолговѣчна, да и впродолженіе немногихъ лѣтъ ея жизни, протекшихъ послѣ этого происшествія, мужъ не видалъ уже того счастья, которымъ наслаждался въ прежнее время, до начала роковой страсти ея къ голосистому уроду.
Послѣ этого эпизода я ворочусь къ семейной жизни мусульманки, чтобъ сказать нѣсколько словъ о томъ, какъ смотритъ большая часть мусульманскихъ мужей на продѣлки женъ, когда въ душу ихъ западаетъ подозрѣніе о безпорядочной жизни супругъ. Не-уже-ли они не ревнуютъ тогда женъ своихъ? Нѣтъ, ревнуютъ -- да еще какъ! Не всѣ они ведутъ себя такъ кротко и разсудительно, какъ герой только-что разсказаннаго анекдота. Всѣ разсказы о подозрительности восточныхъ мужей и ихъ бѣшенствѣ, когда измѣна ясно доказана и дѣло доходитъ до наказанія измѣнницы и сообщника ея преступленія -- ничуть не преувеличены. Если мужа не удерживаетъ страхъ, или какой-нибудь разсчетъ, пресловутый восточный кинжалъ является тутъ на сцену и сцена кончается не бранью, а кровью, убійствомъ. Въ противномъ случаѣ, ревнивецъ ограничивается побоями, и онъ долженъ быть очень-запуганъ родней жены или ея сообщника длятого, чтобъ дѣло обошлось одними грубыми упреками.
Но ревность мусульманина постижима только для европейца, глубоко-изучившаго Востокъ -- такъ не похожа она на ревность европейскую. Когда страсть эта обуреваетъ душу европейца, то она всегда соединяется съ чувствомъ любви къ женщинѣ, составляющей предметъ ревности. Въ душѣ азіатца эта страсть подозрительна, жестока, бѣшено-мстительна, но бываетъ часто чужда всякой любви къ женщинѣ, ее возбудившей. Мусульманинъ, ревнуя женщину, способенъ дать ей разводъ, когда вполнѣ отомстилъ ей побоями, и какъ-только вышла она изъ дому, перестала быть его собственностью, онъ перестаетъ думать о ней, и ему все-равно, куда бы она потомъ un пошла, хотя бы въ домъ своего прежняго любовника. Какая же тутъ любовь? Первый двигатель мусульманской ревности -- свойственная всѣмъ азіатцамъ завистливая страсть обладать каждымъ предметомъ не иначе, какъ съ эгоистическимъ устраненіемъ всякаго посторонняго участія. Ревнуя жену свою, какъ вещь, онъ точно такимъ же образомъ можетъ ревновать свой садъ, свою землю, свою лошадь. Второй двигатель мусульмано-азіатской ревности -- самолюбивая гордость, страхъ навлечь на себя насмѣшки. Онъ боится, чтобъ измѣна жены не подала повода обвинить его въ ничтожествѣ характера, въ безсиліи, въ неумѣньѣ внушить другимъ такую боязнь къ себѣ, какая нужна, чтобъ отвадить ихъ отъ посяганій на его собственность. Любовникъ жены прежде всего ненавистенъ ему, какъ человѣкъ, который показываетъ ему, что не боится его, ставитъ его ни во что, не считаетъ его способнымъ отомстить за оскорбленіе.
Какъ ни сильны эти двигатели въ душахъ мусульманъ, но они, по всей вѣроятности, не могли бы еще порождать тѣхъ кровавыхъ выходокъ ревности, которыя такъ часто случаются на Востокѣ, еслибъ самъ законъ и преимущественно-существующіе тамъ обычаи не покровительствовали оскорбленному мужу до такой степени, что съ измѣнившей женой и ея сообщникомъ ему позволяется сдѣлать все, что внушитъ бѣшеная мстительность. Его можетъ еще удерживать месть за кровь со стороны родственниковъ умерщвленнаго; если же и этого опасенія для него не существуетъ, тогда для бѣшенства его нѣтъ никакой узды. Не существуй увѣренности въ безнаказанности, мусульмане, по врожденной имъ осмотрительности, непокидающей ихъ ни при какихъ порывахъ, были бы воздержнѣе и умѣреннѣе при исполненіи своей мести.
Восточныя женщины скоро старятся. Климатъ ли, раннее ли замужство, употребленіе ли косметическихъ средствъ тому виною, но къ тридцати годамъ восточная женщина совершенно отцвѣтаетъ, а къ тридцати-пятилѣтнему роковому возрасту она уже рѣшительно поступаетъ въ разрядъ никуда-негодящихся старухъ. Такъ-какъ женщина на Востокѣ живетъ довольно-долго и среднее число лѣтъ ея доходитъ до шестидесяти, а многія проживаютъ и до семидесяти, то рано-начавшаяся старость ея бываетъ чрезвычайно-продолжительна. Въ эти годы женщинѣ можно бы утѣшаться своими дѣтьми, но и въ этомъ утѣшеніи ей по-большей-части отказывается. Дочерей она выдаетъ замужъ, какъ только онѣ подростутъ, и потомъ совсѣмъ ихъ не видитъ. Въ бѣдномъ семействѣ сынъ у нея отнимается очень-рано, потому-что его сейчасъ отдаютъ въ какой-нибудь промыселъ, для снисканія насущнаго хлѣба, а потомъ когда подростетъ, то сейчасъ же женится и, составивъ отдѣльное смейство, почти не видается съ матерью. Въ богатомъ классѣ сынъ также не находится при матери; его отнимаютъ у нея по другимъ соображеніямъ. У зажиточнаго мусульманина, какъ мы уже объ этомъ и говорили, внутренніе покои всегда бываютъ населены женщинами самыхъ различныхъ возрастовъ, такъ-что, какъ бы ни былъ онъ старъ, но въ дому у него всегда есть нѣсколько смазливыхъ служанокъ, наложницъ или женъ. Изъ опасенія, чтобъ сынокъ не сталъ на нихъ заглядываться, отецъ какъ-можно-ранѣе старается взять его изъ внутреннихъ покоевъ и помѣстить во внѣшнихъ, съ какимъ-нибудь дядькою. Послѣ этого сыну дозволяется ходить во внутренніе покои для свиданія съ матерью никакъ не чаще одного раза въ недѣлю, да и то подъ присмотромъ дядьки. Впрочемъ, еслибъ даже и не существовало этихъ обстоятельствъ, такъ и тогда сынъ мусульманки не можетъ питать большаго уваженія къ матери. Онъ съ-молоду видитъ такое презрительное съ ней обращеніе, ее такъ унижаютъ всегда въ глазахъ его, и такія низкія понятія отъ самыхъ раннихъ лѣтъ внушаютъ ему о женскомъ полѣ, что мусульманинъ никогда не можетъ питать къ матери тѣхъ чувствъ сыновней любви, которыя питаютъ дѣти, рожденныя между народами, отвергающими многоженство. Можно тутъ сдѣлать нѣкоторое исключеніе относительно тѣхъ дѣтей, которыя бываютъ рождены отъ матерей богатыхъ и знатныхъ. Ихъ не отталкиваетъ отъ матери презрительное обращеніе съ ней отца, потому-что мужъ богатой и знатной ханумы обходится съ ней всегда очень-почтительно; но низкія понятія о женщинѣ, въ которыхъ онѣ воспитаны, дѣйствуютъ и на нихъ, поэтому и они, хотя и воздаютъ должный почетъ богатымъ и знатнымъ матерямъ, но сердечнаго, искренняго, вполнѣ-сыновняго уваженія къ нимъ не питаютъ.
Судьба мусульманской женщины съ той поры, какъ она потеряла свою красоту и когда у нея отняли дѣтей, становится такъ безотрадна, безрадостна, что въ старости она представляетъ какое-то полумертвое существо, кое-какъ доживающее до конца своего земнаго странствованія.
Даже богатыя и знатныя ханумы впадаютъ въ самую скучную, томительную апатію, отъ которой пробуждаются только тогда, когда имъ представится случай вмѣшаться въ дѣла мужа, относящіяся до его политическаго положенія въ обществѣ. Онѣ вмѣшиваются въ эти дѣла не изъ чего другаго, какъ отъ-нечего дѣлать, а возможность подобнаго развлеченія представляется имъ, и то отъ времени до времени, только въ такомъ случаѣ, если они успѣли сохранить до старости свои богатства, а знатные родственники ихъ не утратили еще своего политическаго вѣса. Безъ этихъ условіи, даже богатымъ и знатнымъ мусульманкамъ нѣтъ въ старости никакого развлеченія.
Для женъ незнатныхъ и наложницѣ старость не представляетъ слишкомъ печальной участи только въ такомъ случаѣ, если онѣ, въ періодѣ молодости, красоты и, слѣдовательно, извѣстнаго вліянія на мужа, успѣли выманить у него побольше денегъ и драгоцѣнныхъ подарковъ, и потомъ приберечь все это, какъ говорится, на черный день: тогда онѣ и въ преклонныхъ лѣтахъ могутъ наслаждаться извѣстнаго рода довольствомъ, даже еслибъ мужъ, что очень-часто случается на мусульманскомъ Востокѣ, выгналъ ихъ подъ старость изъ дому, какъ существа, ни на что ужь болѣе ему ненужныя. Эта необходимость заботиться объ обеспеченіи своей будущности въ преклонныхъ лѣтахъ, значительно оправдываетъ мусульманокъ въ ихъ корыстолюбивомъ поведеніи относительно къ мужьямъ, которое почти на каждомъ шагу проглядывало впродолженіе всей ихъ жизни, изложенной въ этой статьѣ. Не позволено ли мусульманской женщинѣ больше всего, а иногда и исключительно думать только о наживѣ отъ обладателя ея прелестей, когда изъ прошедшаго своего она вынесла только привычку смотрѣть на себя, какъ на товаръ, когда въ будущности ее ждетъ необходимость самой заботиться о средствахъ къ жизни, то-есть, жить на счетъ утраченной красоты, а въ противномъ случаѣ, или предаться какому-нибудь тяжелому ремеслу, на которое не всякая способна, или сдѣлаться нищею и жить подаяніемъ, или, наконецъ, что также нерѣдко случается, умереть отъ голода и другихъ лишеніи?