Что касается до дальнѣйшаго воспитанія дѣвочки, то надо прежде всего замѣтить, что воспитанія дѣтей въ такомъ смыслѣ, какъ его понимаютъ у насъ, между мусульманскими народами вовсе не существуетъ, особенно же для дѣтей женскаго пола. Они обыкновенно ростутъ, какъ дѣтеныши животныхъ, безъ всякой со стороны родителей заботливости о ихъ развитіи, которое предоставляется произволу судьбы.
Тотъ возрастъ, когда дитя думаетъ только объ игрушкахъ, весьма-непродолжителенъ для мусульманской дѣвочки. Въ два или три года она только начинаетъ порядочно ходить и говорить, а въ девять лѣтъ, по мусульманскому обычаю, выходятъ уже замужъ. Едва только дѣвочка начинаетъ понимать себя, едва только станетъ она осматриваться въ этомъ мірѣ, какъ уже начинаютъ говорить и при ней и ей самой объ ожидающемъ ее замужствѣ. Въ Персіи почти нѣтъ игрушекъ для маленькихъ дѣвочекъ. Куколъ, составляющихъ отраду маленькихъ европеянокъ, почти не увидите тамъ. Да и на что онѣ персіянкамъ? есть ли имъ время о нихъ подумать? Для нихъ почти нѣтъ того нѣжнаго, блаженнаго возраста, изъ котораго человѣкъ выноситъ самыя лучшія, самыя пріятныя воспоминанія.
Все обученье дѣвочекъ состоитъ въ томъ, что, при первыхъ признакахъ развитія способности понимать что-нибудь, имъ излагаются относящіеся къ разнымъ случаямъ жизни религіозные обычаи, которыхъ исполненіе хотя и не вмѣняется женщинамъ въ такую строгую обязанность, какъ мужчинамъ, однакожь которыя, несмотря на то, каждая мать должна объяснить своей дочери. Они состоятъ въ обрядахъ ежедневной молитвы въ положеные часы дня, въ разныхъ пріемахъ омовенія послѣ извѣстныхъ случаевъ жизни, и въ другихъ тонкостяхъ, основанныхъ на мусульманскихъ предразсудкахъ. Даже въ-отношеніи и къ религіозному образованію дѣвочка становится гораздо-ниже мальчика. Молодому мусульманину родители стараются дать сколько-возможно ясное и положительное понятіе о религіи, въ которой онъ воспитывается. Не то бываетъ съ дѣвочкой. Мусульмане полагаютъ, что женщина не только неспособна къ постиженію великихъ истинъ религіи, но что она даже недостойна ихъ; что толковать ей о нихъ, значитъ унижать ихъ, ронять величіе ислама передъ существами второстепенными въ ряду существъ, одаренныхъ душою. Религіозное образованіе дается дѣвочкѣ самое поверхностное. Ее заставляютъ выучить наизустъ нѣсколько самыхъ главныхъ молитвъ, безъ всякаго толкованія ихъ смысла, скажутъ ей вскользь о важнѣйшихъ догматахъ ислама да пріучатъ ее къ исполненію нѣкоторыхъ внѣшнихъ обрядовъ, которыхъ смыслъ ей также не объясняется -- вотъ и все. Научить всему этому дѣвочку составляетъ обязанность матери; особыхъ учителей по этой части къ ней не приставляютъ; такого знака вниманія удостаиваются только мальчики. Да и трудно было бы дать полное религіозное образованіе мусульманской женщинѣ, когда она обыкновенно осуждается на безграмотность.
Читать и писать мусульманскихъ дѣвочекъ вовсе не учатъ, даже считаютъ знаніе этого искусства очень-предосудительнымъ и опаснымъ для нравственности женщины. Мусульмане боятся, чтобъ умѣнье читать и писать не облегчило впослѣдствіи для женщины возможность вступать въ связи съ любовниками и поддерживать сношенія съ ними посредствомъ тайной корреспонденціи. Предосторожность напрасная, потомучто для изобрѣтательнаго женскаго ума ничего не значитъ придумывать множество другихъ мелкихъ средствъ, которыя замѣняютъ въ этихъ случаяхъ грамотность и помогаютъ устраивать тайныя дѣлишки, ничего не ввѣряя коварной бумагѣ.
Впрочемъ, бываютъ примѣры, что мусульманки, пользуясь недосмотромъ родителей или пренебреженіемъ, которое сами родители ихъ иногда питаютъ къ разнымъ мусульманскимъ предразсудкамъ, научаются читать и писать; иныя изъ нихъ даже посвящаютъ много времени чтенію поэтовъ и прозаиковъ, пріобрѣтаютъ довольно-порядочную литературную начитанность, даже позволяютъ себѣ писать стихи, иногда довольно-порядочные, въ которыхъ воспѣваютъ волненія нѣжной страсти, страданія безнадежной любви и тому подобное. Есть даже женщины-сатирики, которыя осмѣиваютъ слабости и пороки своихъ мужей и слагаютъ про нихъ довольно-смѣшныя пѣсни. Трудно сказать, въ какомъ родѣ поэзіи мусульманскія женщины упражняются съ наибольшимъ успѣхомъ; онѣ одинаково продаются и эротическому и сатирическому вдохновенію. Но, сколько можно судить по нѣкоторымъ рѣдкимъ поэтическимъ произведеніямъ мусульманскихъ женщинъ, сатирическое вдохновеніе гораздо-доступнѣе для души ихъ, чѣмъ вдохновеніе эротическое. Воспитаніе не развиваетъ въ нихъ того нѣжнаго, изящнаго настроенія души, которое необходимо для поэтическихъ восторговъ, воспѣвающихъ любовь и душевныя движенія, ею расшевеливаемыя; тогда-какъ въ эпиграммѣ онѣ находятъ пріятное оружіе для мести за всѣ униженія и досады, наполняющія ихъ жизнь въ тѣсномъ и душномъ гаремѣ, и которыя онѣ сознаютъ въ душѣ своей, хотя неясно, неотчетливо, иногда просто инстинктивно, но глубоко. Неподдѣльность чувства озлобленія, вызывающаго ихъ на эпиграммы противъ виновниковъ своего униженія, то-есть мусульманскихъ мужей, отражается всегда въ персидской сатирѣ женскаго издѣлія самою злою ѣдкостью и придаетъ имъ ту естественность, которой никто не найдетъ въ эротическихъ произведеніяхъ персіянки.
Эпиграммы персидскихъ женщинъ невсегда бываютъ выходками безплоднаго озлобленія. Въ семействѣ одного знакомаго мнѣ хана, между многочисленными его женами, наложницами и служанками, находилась, а, можетъ-быть, и теперь находится женщина съ поэтическимъ дарованіемъ, но имени Нуш-аферинъ (Сладотворная). Она любила своего хана, разумѣется, по-своему, повосточному; но, принадлежа ему какъ наложница, тяготилась этимъ званіемъ и оскорблялась тѣмъ явнымъ предпочтеніемъ, которое ханъ, забывшій прежнюю любовь къ ней, оказывалъ другимъ женамъ, имѣвшимъ передъ ней не столько преимущество красоты, сколько преимущество богатства и тѣсныхъ родственныхъ связей съ людьми, страшными для ихъ мужа. Истощивъ напрасно всѣ средства женскаго кокетства для привлеченія къ себѣ невѣрнаго хана, она принялась изливать свою желчь и досаду въ эпиграммахъ на жестокосердаго мужа. Злоба ея была неутомима. Каждый знакъ вниманія его къ другимъ женамъ, каждое почти событіе его семейнаго быта тотчасъ же было переиначиваемо его на самый смѣшной ладъ и подавало поводъ къ какой-нибудь сатирической пѣсенкѣ, для которой она сама придумывала голосъ и которая потомъ переходила изъ устъ въ уста, изъ одного семейства въ другое. Ея насмѣшки были такъ метни и ядовиты, что бѣдному мужу скоро пришлось сдѣлаться посмѣшищемъ цѣлаго города. Онъ былъ человѣкъ съ большимъ тактомъ и потому не рѣшился прибѣгнуть къ какимъ-нибудь сильнымъ мѣрамъ для обузданія ея сатирическаго вдохновенія, опасаясь сдѣлаться чрезъ то еще смѣшнѣе; но, съ другой стороны, онъ видѣлъ необходимость оградить, наконецъ, себя отъ злыхъ насмѣшекъ, унижавшихъ его достоинство въ глазахъ общества. Долгое время ханъ находился въ этомъ затруднительномъ положеніи, теряя время въ безплодныхъ попыткахъ выйдти изъ него, и что жь? наконецъ изнемогъ въ борьбѣ и долженъ былъ помириться съ домашнимъ врагомъ, неумолимо-преслѣдовавшимъ его репутацію. Онъ сталъ снова заискивать расположенія оскорбленной имъ наложницы, и хотя не оставилъ для нея другихъ женъ, которыхъ любилъ и боялся, но, по-крайней-мѣрѣ, возвратилъ ей часть своей нѣжности, по-крайней-мѣрѣ сталъ дѣлить свою особу между ней и ея соперницами. Побѣдительница удовольствовалась этимъ успѣхомъ и оставила его въ покоѣ. Она понимала, что возвратъ нѣжности ханской былъ полонъ притворства, но ей и этого было довольно, отчасти потому, что самолюбіе ея было вполнѣ удовлетворено побѣдою, съ такимъ трудомъ одержанною, а, можетъ-быть, больше и потому, что женщина мусульманская и не пріучена къ претензіямъ обладать особою мужа вполнѣ и нераздѣльно, если богатство или какія-нибудь политическія связи не дѣлаютъ ея сильнѣйшею стороною въ семейномъ быту.
Примѣры грамотности и поэтическаго таланта очень-рѣдко встрѣчаются въ прекрасномъ нолѣ Востока; но замѣчательно, что мусульманскія женщины-поэты нисколько не бываютъ безнравственнѣе или легкомысленнѣе безграмотныхъ своихъ соотечественницъ, и мужьямъ ихъ отнюдь не чаще, чѣмъ другимъ, случается играть смѣшную роль обманутыхъ мужей или быть несчастными въ домашнемъ быту своемъ. Поведеніе грамотныхъ мусульманокъ показываетъ, напротивъ, что гоненіе на грамотность женщинъ -- самый пустой изъ многочисленныхъ пустыхъ предразсудковъ мусульманскихъ; онъ сильнѣе другихъ предразсудковъ, потому-что "правовѣрнымъ" нравится имѣть безграмотныхъ женъ и потому также, что чрезвычайно поддерживается муллами, которые, какъ сами они утверждаютъ, имѣютъ на то свои религіозныя основанія.
Кромѣ безграмотности, воспитаніе, которое даютъ мусульманскимъ дѣвочкамъ, заключаетъ въ себѣ еще одинъ важный недостатокъ, гибельный въ нравственномъ отношеніи. Мусульмане и мусульманки имѣютъ неосторожную слабость не скрывать отъ дочерей своихъ тѣхъ подробностей брачной жизни, которыя у всѣхъ образованныхъ народовъ составляютъ для дѣтей нѣжнаго возраста предметъ, недоступный ихъ юному любопытству.
Еще въ самомъ нѣжномъ возрастѣ, когда у насъ дитя думаетъ только объ игрушкахъ и воображеніе его не выходитъ изъ предѣловъ дѣтскихъ забавъ, мусульманка начинаетъ уже не только догадываться, но даже разсуждать о предметахъ, остающихся у насъ неизвѣстными даже и для взрослыхъ дѣвицъ. По достиженіи девятилѣтняго возраста, когда дѣвочкѣ пріискиваютъ жениха, она бываетъ уже до такой степени посвящена во всѣ тайны брачной жизни, что ея не удивитъ и не озадачитъ никакая новость, никакая перемѣна въ ея состояніи, неразлучная со вступленіемъ въ замужство; всѣ ожидающія ее обязанности супружества заранѣе уже извѣстны ей.
Родители нисколько не пугаются этого слишкомъ-ранняго развитія дочерей. Они и не думаютъ ничего скрывать отъ нихъ; сами шутятъ съ ними надъ этими предметами, съ любовью и умиленіемъ слушаютъ разныя наивныя замѣчанія ихъ и выходки; всѣ ихъ дѣтскія шуточки на этотъ счетъ со смѣхомъ и удовольствіемъ разсказываются роднымъ и знакомымъ, какъ доказательства живости воображенія и остроумія ребенка; чѣмъ эти, такъ-называемые, признаки остроумія бываютъ грязнѣе, тѣмъ считаются забавнѣе и милѣе. Сидя въ кругу семейства, въ припадкѣ умилительной нѣжности къ дочерямъ своимъ, персіянинъ очень-часто отпускаетъ самыя грязныя шутки насчетъ ихъ будущности; очень любитъ подшучивать надъ тѣмъ, что онѣ, вѣроятно, будутъ самаго сквернаго поведенія, и при этомъ нисколько не стѣсняется называть всѣ вещи настоящими именами, а дочерямъ своимъ давать прозвица, принадлежащія тому роду женщинъ, о которыхъ въ печати упоминается только посредствомъ оговорокъ. Дѣвочки, наслушавшіяся такихъ шуточекъ, переносятъ ихъ и въ свои дѣтскіе разговоры; въ ихъ ребяческомъ лепетѣ отражаются, какъ и должно быть, бесѣды родителей. При проѣздѣ по улицамъ въ Персіи, европейцу случается слышать въ разговорахъ малолѣтнихъ дѣвочекъ такія вещи, что если этотъ европеецъ скромный, благовоспитанный юноша, то онъ непремѣнно покраснѣетъ. Въ ссорахъ своихъ дѣвочки награждаютъ другъ друга такими эпитетами, которые у насъ можно слышать только изъ устъ непрекраснаго пола, разгоряченнаго виномъ или озлобившагося до неистовства. Если дѣвочка персидская назоветъ виновницу дней своихъ, даже въ лицо, какимъ-нибудь грязнымъ, постыднымъ для женщины именемъ, то это очень-рѣдко ставится ей въ вину; родители ея, побольшой-части любуются на эти признаки остроумія въ ихъ дочери.