Но до того времени войны неизбежны, хотя совершенно противны прямым интересам каждой из воюющих наций; до того времени Веллингтоны и Наполеоны будут популярнейшими людьми между своими согражданами, хотя подвиги их не принесли этим согражданам ничего, кроме потерь.
Мы видим теперь, от чего зависит свойственная всем европейским народам наклонность к воинственности: она зависит от гражданского устройства этих обществ. Если наклонность, столь неестественная в людях трудящихся и, однако же, до сих пор владычествующая над европейским бытом, развилась и поддерживается вследствие гражданского устройства этих наций, то легко можно заключить, достаточно ли этой причины для объяснения того, почему вообще в той или другой нации развились те или другие наклонности, несообразные è интересами национального благосостояния.
В самом деле, если мы внимательно проследим историю каждой из европейских наций, мы увидим, что весь ее современный быт, все ее наклонности объясняются влиянием тех гражданских учреждений, под влиянием которых она жила и живет. Вследствие известных исторических событий появлялись в гражданском обществе различные учреждения, потом создавались законы, сообразные с этими учреждениями. Нация изменяла свои привычки сообразно духу этих учреждений и законов. События и учреждения в различных странах были различны, потому и нации, начавшие свою жизнь совершенно с одинаковыми привычками и наклонностями, являются в настоящее время совершенно различными.
Возьмем в пример три нации, занимающие самый западный край Европы, -- испанскую, французскую и английскую. Припомним только важнейшие факты их жизни, -- уж и этого будет довольно для убеждения в том, что все наклонности каждого народа, оставившего за собою период младенческой зависимости от внешней природы, создались и поддерживаются его учреждениями и законами.
Вестготы, франки и англо-саксы ни на волос не отличались друг от друга своими наклонностями и обычаями; завоеванные ими страны также были населены народами, получившими одинаковые качества под влиянием римского владычества.
Но в Испании начинается упорная семисотлетняя борьба против мусульман-мавров9; вследствие этого испанцы предаются католическому фанатизму; у них является инквизиция, первоначально направленная против мавров. Привыкнув считать католичество основною драгоценностью своей жизни, они отдаются в полное распоряжение доминиканцам, а потом иезуитам. Это сковывает их мысль. Под покровительством инквизиции, опираясь на католический фанатизм, макиавеллиевская политика разрушает все те учреждения, которыми держалась самодеятельность народа, и испанцы становятся нациею, лишенною всякой умственной и гражданской жизни. Они погружаются в летаргию и невежество. Вторжение французов 10 пробуждает их к жизни. Но они так долго спали, что отвыкли от уменья вести свои дела; они так пропитались предубеждениями и формализмом невежества, что являются людьми, совершенно отвыкшими ясно понимать вещи; потому история их, со времени французского вторжения, есть беспорядочная борьба между всевозможными ошибками неопытности и увлечениями умственного детства. Они к чему-то стремятся, но к чему именно, это еще не ясно, это еще только начинает проясняться для них; и какие средства нужно употреблять им для достижения цели? Этого они еще не знают, они еще только пробуют. Законности у них давно не было, потому они не уважают закона; собственность и личность очень долго лишены были всяких гарантий, потому они ленивы, и энергия их умеет проявляться еще только судорожным, лихорадочным образом, и за стремительным порывом, внушаемым настоящими потребностями, следует долгий припадок апатического бездействия. У них есть славное прошедшее, потому они горды; но их настоящее вовсе не блистательно -- потому они угрюмы.
Во Франции после того хаоса, который был во всех западных странах вследствие переселения народов и за которым у испанцев следовала борьба с маврами, является распадение страны на несколько сильных областных владений; идет борьба между этими владетелями и королем, но в то же время идет война с внешним врагом -- англичанами. Король, являясь представителем национальной независимости, получает возможность завести регулярное войско. Опираясь на это войско, он мало-помалу подавляет все противные ему силы -- феодалов и горожан. Во Франции образуется придворное управление. Все привычки нации образуются сообразно духу придворного управления. Дальнейшая история Франции слишком известна. Но важен этот факт -- долговременное придворное управление, опирающееся на войско. Все черты, которыми обрисовывают характер француза в противоположность англичанину, могут быть выведены из одного этого факта. Относительно чувства законности и опытности в гражданских делах француз имеет некоторое сходство с испанцем, потому что, подобно ему, долго лишен был гарантий закона и участия в делах, -- но не так долго и полно было это отстранение, притом же у него инквизиция не владычествовала над жизнью (оттого, что не было семисотлетней борьбы против неверных), потому мысль его гораздо лучше умеет понимать сущность дела и находить средства к его исполнению.
О настоящем характере англичан мы не будем говорить, потому что всем известно, как тесно связав он с английскими учреждениями11; надобно заметить только, что прежде, нежели течением долгого времени, силою привычки утвердились эти учреждения и изменили характер народа сообразно своему духу, характер англичанина вовсе не был так спокоен и тверд в чувстве любви к закону и сознания своих прав, не было в нем ни той энергии, ни того формализма, который в нем поражает ныне иностранца. Уважения к законам было в нем не больше, нежели в нынешнем испанце. Из этого видно, что не из особенностей характера его возникли его учреждения, а под влиянием особенных учреждений, созданных историческими обстоятельствами, образовался его характер.
Мы выбрали в истории каждого народа только по два, по три важнейшие факта, указали только на два, на три важнейшие учреждения, -- и этих фактов уже достаточно для объяснения всех существенных особенностей в наклонностях и привычках испанца, француза и англичанина. Стоит только расширить границы этого исторического очерка, и мы будем поражены тою точностью, с какою каждая черта национального типа объясняется гражданскими учреждениями народа. А в приведенных нами примерах особенно интересно то, что история застает еще все три нации с совершенно одинаковыми наклонностями; что они остаются совершенно одинаковы в продолжение всего того времени, пока не устанавливается вследствие различных исторических событий различие в их гражданских учреждениях. Возьмем историю каких угодно других наций, и мы увидим то же самое.
Таким образом, если мы замечаем в привычках и быте известного народа особенности, благоприятствующие возрастанию его капитала, иначе сказать, возрастанию его благосостояния, мы должны знать, что благодарить за то он должен не племенные особенности своего организма, не климат страны, а просто гражданские свои учреждения; и наоборот, если мы видим, что в народе развились привычки, препятствующие возрастанию национального капитала, мы должны знать, что и тут основание лежит не в чем ином, как в гражданских учреждениях нации. Влияние всех других причин, содействующих или препятствующих национальному благосостоянию, совершенно незначительно по сравнению с влиянием гражданских учреждений. Г. Бабст прекрасно выражает эту мысль: