"Итак, кто стал бы искать в сем сочинении правил исключительно для какого-либо образа правления, тот обманулся бы в своем чаянии. Читатели, любящие критику, восклицания, не найдут здесь ничего для себя удовлетворительного. Сохранять, поправляя; изучать обстоятельства; щадить владычествующие и даже безрассудные предрассудки; приуготовлять новые введения издалека так, чтобы они не имели даже вида новых введений; истреблять злоупотребления, не вредя пользам настоящим: таков есть неприменяющийся дух всего творения". (Бентам, предисловие, стр. XXI--XXIII.)
Действительно, этим духом, столь же мудрым, как и умеренным, проникнуты все сочинения Бентама, и такое направление, соединяющее осторожность с решительностью, было одною из причин, внушивших императору Александру I мысль познакомить своих подданных с "Трактатом о законодательстве". С этой точки зрения смотря на киигу, столь заслуживающую известности, мы думаем, что читатель одобрит наше намерение напомнить о ней несколькими выписками, которые наиболее соответствуют предмету настоящей статьи. Пусть Бентам укажет нам средства, которыми необходимо водворяется в стране безопасность личности и труда, это перзейшее из всех условий, нужных для умножения народного капитала, то есть национального благосостояния.
Безопасность личности и труда нарушается преступлениями (говорит Бентам), и охранение общества от преступлений есть одна из важнейших забот законодателя. Заботами этими внушаются постановления двоякого рода: наказания за преступления, уже совершенные, и меры, которыми предупреждались бы преступления.
Одних наказаний для охранения безопасности недостаточно, потому что наказанием постигается только зло, уже происшедшее, и само наказание есть зло; кроме того, многие преступления ускользают от наказаний. Оттого-то законодатель и прибегает к другим средствам для охранения общества от преступлений. Некоторые думают, что можно предупреждать преступления, препятствуя приобретению знаний, которые могли бы быть обращаемы на совершение зла людьми злыми. Это средство напрасно и ненадежно, говорит Бентам: для того чтобы совершить преступление, вовсе не нужно никаких знаний; круглый невежда найдет для того не менее средств, нежели человек образованный, а если знание и употребляется во зло людьми злыми, то единственное средство уничтожить это зло есть распространение знания.
"Если бы (говорит Бентам) добрые и злые составляли два отличительные рода людей, каковы, например, роды людей белых и черных, то можно бы просвещать одних и удерживать в невежестве других. Но при невозможности отличить одних от других, при частых переменах добрых и худых расположений в одних и тех же людях потребен один закон для всех. Общее просвещение или общее невежество -- нет средней меры.
"Между тем, врачевание проистекает из недр самого зла. Знания могли бы тогда только доставить выгоды злым, когда бы они исключительно обладали оными. Сеть, став известною, перестает быть сетию. Народы самые невежественные умели напоять ядом вострие стрел их; но народам образованным только предоставлено было познать все яды и найти от них приличные противоядия.
"Все люди способны к произведению деяний вредных; но одним только людям просвещенным свойственно изобретать законы, могущие предупреждать сии деяния. Чем более ограничен человек, тем более способен проницать связь личных польз своих с пользами общими.
"Пройдите историю: веки наиболее варварские представят вам совокупление всех злодеяний, и злодеяний насильственных и злодеяний ухищренных. Грубость чувств производит пороки и не изъемлет ни одного из них. Когда умножились наипаче лживые присвоения прав и достояний? Тогда, когда одно духовенство умело читать, когда по превосходству знаний его оно почитало людей почти столько, сколько почитаем мы ныне лошадей, на коих не можно бы уже было налагать узду, если б умственные их способности увеличились. Почему в те же времена имели прибежище к судебным поединкам, к искушениям огнем и водою, ко всему, что называлось судом небесным? Потому что при тогдашнем детстве ума человеческого не было начал к положению различия между свидетельством истинным и свидетельством ложным.
"Сравни правления, кои стесняли обнародование мыслей, с правлениями, кои давали им свободное течение. С одной стороны представится тебе Испания, Португалия, Италия, с другой -- Англия, Голландия, Северная Америка. Где более процветает нравственность и благосостояние? где чаще злодеяния? где общежительность приятнее и надежнее?
"Неимоверным образом были прославляемы установления, коими начальствующие в обществе делали монополию всех познаний человеческих. Таковы были жрецы в древнем Египте, брамины в Индостане, иезуиты в Парагвае14. Здесь можно сделать два замечания: первое, что если поведение их достойно хвалы, то в отношении к выгодам изобретших образ правления, а не в отношении к пользам подвластных им человеков. Я соглашусь, что народы были покорны и спокойны под начальством сих правителей; но были ли они счастливы? Не думаю, по крайней мере, если жестокое рабство, суетные боязни, тщетные обязанности, тягостные лишения и пощения, печальные мысли суть препятствия к состоянию счастливому. Второе замечание состоит в том, что они достигали цели своей не столько потому, что удерживали народ в естественном его невежестве, сколько потому, что распространяли предрассудки и заблуждения. Такие начальствующие сами соделывались наконец жертвами слабой и малодушной его политики. Народы, кои непрестанно были удерживаемы в состоянии уничижения установлениями, противными успехам всякого роДа, соделывались добычею народов, имевших перед ними сравнительное превосходство. Состареваясь в детстве, под властию опекунов, старавшихся продлить их несмысленность для удобнейшего ими управления, они представили все удобности к порабощению". (Бентам, том III, стр. 22--25.)