Но, говорили мы в прошедший раз, есть в славянофильстве другая сторона, которая ставит славянофилов выше многих из самых серьезных западников. Мы обещались поговорить о ней в нынешний раз и постараемся выставить ее как можно яснее на одном стремлении [, появлением которого на Западе начинается новая эпоха всемирной истории и благовременное усвоение которого нами составляет дело великой важности: теперь судьба нашего народа на много веков еще в наших руках; через пятьдесят, быть может, через тридцать лет, или -- кто знает, замедлится или ускорится неизбежный ход событий? -- быть может, и раньше, будет уже поздно поправлять дело. Тяжелый переворот совершается на Западе;] во Франции [он] прошел уже несколько [медленных мучительных] кризисов, [до основания потрясавших благосостояние всего народа;] кто хочет убедиться, что то же совершается и в Англии, может прочесть -- хотя бы "Тяжелые времена" Диккенса (роман этот переведен и на русский язык), если не хочет читать монографий о хартизме. Но в будущем этим странам предстоят еще более продолжительные, еще более тяжелые страдания. [От нашей предусмотрительности теперь еще зависит спасти наше отечество от этих испытаний].
Обеспечение частных прав отдельной личности было существенным содержанием западноевропейской истории в последние столетия. Совершенного ничего нет на земле, но в чрезвычайно высокой степени цель эта достигнута на Западе. Право собственности почти исключительно перешло там в руки отдельного лица и ограждено чрезвычайно прочными неукоснительно соблюдаемыми гарантиями. Юридическая независимость и неприкосновенность отдельного лица повсюду освящены и законами и обычаями. Не только англичанин, гордый своею личною независимостью, но и немец, и француз может справедливо сказать, что пока не нарушает законов, он не боится ничего на земле, что личность его недоступна никаким посягательствам {Вероятно, почти каждый из наших читателей понимает различие частных прав от государственных. Для избежания всякой возможной ошибки мы определим здесь это различие. Во Франции в нынешнем веке девять раз изменялась форма правления (консульство, первая империя, Бурбоны, сто дней, снова Бурбоны, июльская монархия, республика без президента, республика с президентом, вторая империя) и каждый раз изменялись соответственно тому государственные или политические права граждан, то есть степень их участия в государственном управлении, и т. д. Но со времени издания Наполеоновых кодексов не изменялись частные права, то есть законы об отношениях между отдельными гражданами по собственности, по семейному праву и отношения их к гражданскому и уголовному суду не изменялись ни в чем существенном. Гражданские и уголовные законы во всей Западной Европе имеют гораздо более общего, нежели государственное Устройство. [Франция ныне почти неограниченная монархия, Англия -- почти аристократическая республика на деле, хотя и называется конституционною монархией), швейцарские кантоны -- демократические республики, но юридические права отдельного человека в них почти одинаковы. Эти права составляют существенное благо общественной жизни, а государственное устройство -- форма, имеющая целью их обеспечение и, смотря по различию обстоятельств, бывает в каждой стране своя особенная].}. Но, как всякое одностороннее стремление, и этот идеал исключительных прав отдельного лица имеет свои невыгоды, которые стали обнаруживаться чрезвычайно тяжелым образом, едва он приблизился к осуществлению с забвением или сокрушением других не менее важных условий человеческого счастия, которые казались несовместны с его безграничным применением к делу. Одинаково тяжело для народного благоденствия легли эти вредные следствия на обоих великих источниках народного благосостояния, на земледелии и промышленности. Отдельный человек, ставши независим, оставлен был беспомощным. [Безграничное соперничество отдало слабых на жертву сильным, труд "а жертву капиталу.] При переходе всей почти земли в собственность частных лиц явилось множество людей, не имеющих недвижимой собственности; таким образом, возникло пролетариатство. Владельцы мелких участков, на которые распалась земля во Франции, не имеют возможности применить к делу сильнейших средств для улучшения своих полей и увеличения жатв, потому что эти средства требуют капиталов и применимы только в больших размерах. Они обременены долгами. В Англии фермеры имеют капиталы, но зато без значительного капитала невозможно в Англии и думать о заведении фермы, а люди, имеющие значительный запас наличных денег, всегда немногочисленны пропорционально массе народа, и потому большинство сельского населения в Англии -- батраки, положение которых очень печально. В заводско-фабричной промышленности вся выгода сосредоточивается в руках капиталиста, и на каждого капиталиста приходятся согни (работников-пролетариев, существование которых бедственно. Наконец, и земледелие и заводско-фабричная промышленность находятся под властью безграничного соперничества отдельных личностей; чем обширнее размеры производства, тем дешевле стоимость произведении, потому большие капиталисты подавляют мелких, которые мало-помалу уступают им место, переходя в разряд их наемных людей; а соперничеством между наемными работниками все более и более понижается заработная плата. Таким образом, с одной стороны, возникли в Англии и Франции тысячи богачей, с другой -- миллионы бедняков. По роковому закону безграничного соперничества богатство первых должно все возрастать, сосредоточиваясь все в меньшем и меньшем числе рук, а положение бедняков должно становиться все тяжеле и тяжеле. Но и в настоящем положение дел так противоестественно и тяжело для девяти десятых частей английского и французского населения, что необходимо должны были явиться новые стремления, которыми отстранялись бы невыгоды прежнего одностороннего идеала. Подле понятия о правах отдельной личности возникла идея [о союзе и братстве между людьми: люди должны соединиться в общества, имеющие общий интерес, сообща пользующиеся силами природы и средствами науки для наивыгоднейшего всем производства и для экономного потребления производимых ценностей]. В земледелии [братство это] должно выразиться переходом земли в общинное пользование [в промышленности -- переходом фабричных и заводских предприятий в общинное достояние компании всех работающих на этой фабрике, на этом заводе. Только это новое устройство экономического производства может дать благосостояние целому, например, французскому или английскому племени, и население этих стран, состоящее из тысячи1 богачей, окруженных мильонами бедняков, превратить в одну массу людей, не знающих роскоши, но пользующихся благоденствием].
Это новое стремление к союзному [производству и потреблению] является [естественным] продолжением, расширением, дополнением прежнего стремления к обеспечению частных прав отдельной личности. В самом деле, не надобно забывать, что человек не отвлеченная юридическая личность, но живое существо, в жизни и счастии которого материальная сторона (экономический быт) имеет великую важность; и что потому, если должны быть для его счастья обеспечены его юридические права, то не менее нужно обеспечение " материальной стороны его быта. Даже юридические права на самом деле обеспечиваются только исполнением этого последнего условия, потому что человек, зависимый в материальных средствах существования, не может быть независимым человеком на деле, хотя бы по букве закона и провозглашалась его независимость. [А при известной густоте населения и при известной степени развития экономических отношений (появление хороших путей сообщения, обширной торговли, механических способов производства и т. д.) материальное благосостояние может быть доставлено массе населения только экономическим соединением производителей для труда и потребления].
Но введение лучшего порядка дел чрезвычайно затруднено в Западной Европе безграничным расширением юридических прав отдельной личности. Братья в соединении живут гораздо с большим благосостоянием, нежели могли бы жить разделившись,-- истина, известная у нас каждому поселянину ("раздел семьи на отдельные хозяйства разоряет семью" -- это знает каждый у нас), иго, живучи вместе, каждый из братьев должен жертвовать частью своего полновластия родовому союзу, ограничивать свои капризы, противные общей (и в том числе его собственной) пользе. [Только при взаимном ограничении полновластия каждого из членов возможен всякий союз.] Но нелегко отказываться хотя бы даже от незначительной части того, чем уже привык пользоваться, а на Западе отдельная личность привыкла уже к безграничности частных прав. Пользе и необходимости взаимных уступок может научить только долгий горький опыт и продолжительное размышление. На Западе лучший порядок экономических отношений соединен с пожертвованиями, и потому его учреждение очень затруднено. [Эти затруднения громадны. Так громадны, что хотя нельзя признать дальновидным и вместе добросовестным того публициста Западной Европы, который сомневается в окончательном торжестве нового стремления к союзному производству и потреблению (надобно быть этому публицисту или недальновидным, или не беспристрастным, то есть не совсем добросовестным, чтобы отрицать неизбежность этого торжества; да, мы забыли третью альтернативу: можно быть человеком, не знающим "временных идей, не имеющим понятия об истинном смысле современных событий, и все-таки считаться публицистом)-- невозможно дальновидному и добросовестному публицисту во Франции или в Англии не быть уверену в торжестве нового начала, но бог знает, удастся ли нам или внукам нашим видеть мирное владычество нового экономического принципа в Западной Европе. Не в том препятствие, как говорят обыкновенно его противники, что новая экономическая теория еще недостаточно формулирована наукою: общий принцип ясен для всех, кто хочет знать его, а технические подробности никогда не определяются предшествующею теориею, они даются практикою, самым исполнением дела и местными условиями. И не в том затруднение, как говорят иные, чтобы вообще новый принцип требовал непременно той или другой государственной формы и был враждебен какой-нибудь из них, такая гипотеза совершенное заблуждение, хотя она и очень распространена. Как земледелие, так фабрика и завод, как торговля, так всякая экономическая сила, принцип ассоциации по своему существу чужд политических пристрастий и равно может уживаться со всякою формою государственного устройства. Наш Александр I и его союзник, король прусский, неограниченные монархи, король английский, конституционный монарх, его брат, герцог Кентский; аристократические министры Англии, стремившиеся тогда к восстановлению олигархии и к уничтожению государственных прав Англии, северо-американские демократы -- все одинаково ободряли Роберта Овена. По сущности своей, принцип ассоциации -- дело вовсе не политическое, а чисто экономическое, повторяем, как торговля, как земледелие он требует одного: тишины, мира, порядка -- благ, существующих при каждом хорошем правительстве, какова бы ни была форма этого правительства. Нет, не в этих мнимых препятствиях дело -- оно задерживается в Англии и Франции затруднением, гораздо более тяжелым, нежели формулирование принципа наукою или какое-нибудь государственное учреждение,-- оно задерживается привычками целого народа. Тут, мы готовы повторить все возражения, какие с точки зрения народных обычаев в своих землях делают экономисты старой школы социалистам]. У французского поселянина одно стремление в жизни -- прикупать побольше и побольше земли к своему участку; у английского фермера одно стремление -- возвысив по возможности доход с своей фермы, забирать и забирать соседние участки в наем, для увеличения своей фермы; у его работника одна мечта -- сделаться фермером. Для них всех мысль об улучшении своего состояния срослась с мыслью о полной власти над землею, которую он обработывает. Несколько иначе, но та же самая мысль о безотчетном распоряжении своею деятельностью давно проникла английского и французского фабричного работника. Для введения союзного производства в этих землях надобно в целом народе, огромнейшая масса которого еще погрязает в невежестве и не привыкла к размышлению о своих обычаях, вселить новое убеждение, и не только вселить его, но и утвердить до такой силы, чтобы оно взяло верх над обычаями и привычками, которые чрезвычайно сроднились со всем образом жизни тех племен,-- надобно путем разумного убеждения перевоспитать целые народы. Какой гигантский труд для этого требуется -- вполне понимает только тот, кто перевоспитывал себя. [Окончательный успех этого дела не подлежит сомнению, потому что к тому ведет историческая необходимость,-- но страшно и подумать о том, сколько времени и усилий оно требует, сколько страданий и потерь уже стоит <и будет стоить оно. Не удивительно, что люди близорукие, или отсталые, или своекорыстные называют утопистами тех, которые признают юридическую справедливость, логическую разумность и историческую необходимость введения начала ассоциации в экономическую жизнь западных народов, наиболее подвинувшихся в своем экономическом развитии].
То, что представляется утопиею в одной стране, существует в другой как факт. Утопиею кажется для французского мыслителя необходимое условие народного благоденствия во Франции, как и повсюду -- сознательное благоговение народа перед законом и его органами, от министерства до последнего полицейского служителя, одним своим появлением вводящего в границы закона бесчисленную толпу, разгоряченную политическими страстями,-- эта черта быта, кажущаяся утопиею во Франции, существует в Англии как народный обычай. Точно так, те привычки, проведение которых в народную жизнь кажется делом (неизмеримой трудности англичанину и французу, существуют у русского как факт его народной жизни. У нас есть землевладельцы с юридическим полновластием английского или французского землевладельца (помещики, купцы и разночинцы, купившие себе землю, однодворцы, несколько тысяч крестьян, владеющие собственною землею),-- но они составляют, сравнительно с массою народа, еще очень немногочисленный класс, понятия которого о полновластной собственности отдельного лица над землею еще не проникли в сознание массы нашего племени. По праву полновластной собственности обработываются у нас уже мильоны десятин (все земли, обработываемые в пользу людей, не принадлежащих к сельской общине,-- именно земли купцов-землевладельцев и разночинцев-землевладельцев; участки, оставляемые для собственного хозяйства помещиками, не могут быть причисляемы сюда, потому что и границы и различие между этими и общинными участками не одинаковы,-- различие то возникает, то исчезает, смотря по тому, учреждается ли в селе оброк или барщина, да и при барщине разграничение участка помещика и участка его крестьян изменчиво),-- но все эти мильоны десятин составляют еще незначительную, быть может, пятнадцатую, быть может, двадцатую часть в общей массе обработываемых земель, которые или распределяются для обработки или пользования по общинному началу (почти все земли, возделываемые на себя помещичьими и государственными крестьянами, и все земли, возделываемые на помещика барщиною, так же как и мирские запашки в казенных селениях), или принадлежат государству, то есть всей нации (оброчные статьи). Масса народа до сих пор понимает землю как общинное достояние, и количество земли, находящейся в общинном владении, или пользование ими под общинною обработкою, так велико, что масса участков, совершенно выделившихся из него в полновластную собственность отдельных лиц, по сравнению с ним, незначительна. Порядок дел, к которому столь трудным и долгим путем стремится теперь Запад, еще существует у нас в могущественном народном обычае нашего сельского быта. Существовал некогда он и на Западе, по крайней мере во многих странах Запада, но утрачен там в одностороннем стремлении к полновластной собственности отдельного лица.
Мы видим, какие печальные следствия породила на Западе утрата общинной поземельной собственности и как тяжело возвратить западным народам свою утрату. Пример Запада не должен быть потерян для нас. Вопрос о земледельческом быте важнейший для России, которая очень надолго останется государством по преимуществу земледельческим, так что судьба огромного большинства нашего племени долго еще -- целые века -- будет зависеть, как зависит теперь, от сельскохозяйственного производства.
Но того нельзя скрывать от себя, [что мы живем в переходной эпохе], что Россия, доселе мало участвовавшая в экономическом движении, быстро вовлекается в него, и наш быт, доселе остававшийся почти чуждым влиянию тех экономических законов, которые обнаруживают свое могущество только при усилении экономической и торговой деятельности, начинает быстро подчиняться их силе. Скоро и мы, может быть, вовлечемся в сферу полного действия закона конкуренции [результаты которой, когда она не подчинена закону общения " братства в производстве, уже обнаружились в Англии и Франции превращением огромного большинства тех племен в людей, не обеспеченные ничем против нищеты, и образованием все расширяющейся язвы пролетариата. И мы, как западные народы, скоро почувствуем необходимость не подчиняться [рабски этому закону, роковому в своей односторонности. И теперь уже обнаруживаются первые признаки этого закона в тех отраслях экономической деятельности, где введены улучшенные способы,-- уже большие капиталисты оттесняют малых {[Укажем один пример. На наших глазах быстро исчезает на Волге многочисленный зажиточный класс судохозяев, уступая место нескольким заведениям пароходной перевозки товаров. Построение железных дорог, что бы ни говорили, вытесняет многочисленный и вообще пользующийся благосостоянием класс людей, промышлявших извозом по главным дорогам. Подвоз товаров по железным дорогам, что бы ни говорили, будет для них, уже более тесным поприщем промысла.]}].
В настоящее время мы владеем спасительным учреждением, в осуществлении которого западные племена начинают видеть избавление своих земледельческих классов от бедности и бездомности. Но, при новой эпохе усиленного производства, в которую вступает Россия, многие из прежних экономических отношений, конечно, изменятся сообразно потребностям времени. Вообще мы думаем, что менее всех подвержен опасности ошибиться в расчетах тот, кто менее всех поддается надеждам, что чем скромнее воображать будущность, тем лучше. Возьмите самую скромную оценку результатов начинающегося промышленного движения в России для близкого будущего,-- мы готовы для прочнейшей безопасности от преувеличенных ожиданий сократить ее еще вдвое, втрое. Через десять лет мы будем иметь по крайней мере четыре тысячи верст железных дорог, через тридцать лет, по самому скромному расчету, тридцать тысяч верст, мы спустимся на цифру вдвое меньшую,-- положим, что мы будем иметь через тридцать лет только пятнадцать тысяч верст железных дорог в Европейской России. По самому скромному расчету, сельская цена хлеба в замосковских губерниях, прорезываемых железными дорогами, возрастет вдвое,-- мы согласны принять, для большей скромности расчета, возвышение цены только на пятьдесят процентов. Самые скромные расчеты предсказывают, что через тридцать лет наша внешняя торговля утроится,-- мы, вместо двухсот процентов увеличения, возьмем для большей осторожности только сто процентов, и будем полагать, что она только удвоится. Точно так же будем умерять наши надежды и относительно всех других изменений в нашем экономическом быте,-- будем умерять их ниже самых осторожных расчетов. Все-таки величина изменений будет очень чувствительна. Удвоение капиталов, удвоение промышленной и торговой деятельности в течение очень немногих лет, прежде чем яа-ши дети сменят нас,-- это слишком скромный расчет, а удвоение капиталов, торговли и производства есть уже необыкновенно важный переворот в быте, и многое в нынешнем экономическом порядке должно измениться вследствие его. Мы хотим всем этим оказать, что при самой величайшей наклонности вводить свои ожидания и предположения в самую тесную мерку нет возможности не сознаться, что мы живем в эпоху значительных экономических преобразований.
[Мы не хотим решать, каковы именно будут эти преобразования,] достоверно [только то], что развитие экономического движения, заметным образом начинающееся у нас пробуждением духа торговой и промышленной предприимчивости, построением железных дорог, учреждением компаний пароходства и т. д., необходимо изменит наш экономический быт, до сих пор довольствовавшийся простыми формами и средствами старины. Волею или неволею мы должны будем в материальном быте жить, как живут другие цивилизованные народы. До сих пор семейство наших поселян покупало только соль, колеса, вино, сапоги, кушаки, серьги и проч., и проч.,-- все остальное производилось домашним хозяйством: и сукно и ткань для женского платья и для белья, и обувь, мебель, и самая изба с печью. Скоро будет не то: домашнее сукно сменится на поселянине покупным фабричным (мы не знаем, будет ли, он покупать фабричное сукно лучшего сорта, нежели покупает теперь, но в том нет сомнения, что его жена разучится ткать сукно),-- льняные и посконные ткани домашнего изделия сменятся хлопчатобумажными (которые, очень может быть, будут не выше их добротою, но все-таки вытеснят их своею дешевизною) и т. д., и т. д. Все это совершится еще на глазах нашего поколения в селах, как до сих пор совершилось только в больших городах. Мы говорим это только для примера, чтобы разъяснить мысль о том, что неизбежны перемены в экономическом нашем быте, не решая того, каковы именно будут они. Но каковы бы ни были эти преобразования, да не дерзнем мы коснуться священного, спасительного обычая, оставленного нам нашею прошедшею жизнью, бедность которой с избытком искупается одним этим драгоценным наследием,-- да не дерзнем мы посягнуть на общинное пользование землями,-- на это благо, от приобретения которого теперь зависит благоденствие земледельческих классов Западной Европы. Их пример да будет нам уроком. [Теперь мы еще можем воспользоваться этим уроком. Теперь, когда мы еще только предвидим изменения, именно и нужно нам приготовиться к тому, чтобы сознательно встретить события и управлять их ходом, сознательно испытывая наши стремления и удерживаясь односторонностей, которые уже обнаружили горький результат свой на Западе, но могут быть обольстительны вначале, могут казаться неважными, даже полезными. Всякая новизна так обольстительна. Так и предоставление земли в безграничную собственность отдельному человеку может представиться средством возвысить производительность труда].
Истина медленно распространяется не только в убеждениях массы,-- она медленно принимается и учеными. Рутина сильна. Араго долго отвергал и возможность и пользу железных дорог. Астрономы и математики отвергали закон тяготения, врачи -- обращение крови в жилах, долго после того, как эти истины были провозглашены Ньютоном и Гарвеем. Так [и учение о необходимости союзного производства до сих пор упрямо отвергается большинством экономистов. Они привыкли] повторять слова, бывшие односторонним девизом прежних стремлений: "свобода торговли", "свобода труда", "свободное установление цен", "свобода употребления капиталов" и т. д., и т. д. [давно уже открыто, что этот лозунг недостаточен, что он должен быть дополнен идеями солидарности, союза, наконец идеею справедливости. Но] в большей части экономических сочинений все еще повторяется, как единственная истина, рутинный, односторонний лозунг. Принять его нам было бы вдвойне пагубно: он не только помешал бы верному направлению нашего собственного производства [как мешает на Западе],-- он возбудил бы нас к разрушению благотворного учреждения, завещанного нам веками. А многие из наших экономистов, не приняв этого в соображение, или увлекшись теми временными и односторонними выгодами, какие принцип безграничной поземельной собственности отдельного лица обещает увеличению производства, слишком доверчиво повторяют мнения об этом предмете, находимые в большей части западноевропейских экономических сочинений. Чтобы не оставить этого общего суждения без подтверждений примерами и чтобы показать, какие выгоды обещает [и о каких неудобствах своих умалчивает принцип полновластной собственности отдельного лица], мы обратим внимание читателей на некоторые места в статье г. Струкова "Опыт изложения главнейших условий успешного сельского хозяйства" ("Экономич. указ.", NoNo 5, 7, 9 и 10), говорить о достоинстве которой мы уж имели случай. [Главными препятствиями успешному развитию сельского хозяйства автор Быставляет: 1 ) обязательный труд; 2) исключительное право некоторых сословий владеть землями,-- все это очень верно; но третьим препятствием считает он] "общественное пользование землями". Автор, по примеру очень многих экономистов Западной Европы, находит общинное владение землями столь безнадежно вредным, что даже о слабых остатках его во Франции считает нужным упомянуть неприязненно: "Общественное пользование землями, без раздела на семейные участки (говорит он), сохранилось еще местами в некоторых местностях европейского материка и особенно в Восточной Европе. Во Франции и в Бельгии, между прочим, земли общественного пользования были или естественно бесплодные, или истощенные беспорядочиым пользованием, и оставленные под общественный выгон и редко под пастбище; лучшие земли по различным случаям перешли в частную собственность. Во Франции насчитывают до 1 000 000 гектаров городских и сельских общественных земель. Общины не знают, что с ними делать, ибо никто не хочет брать их в оброк, а между тем общины не имеют права отчуждать их в частную собственность и должны платить за "их поземельную подать. Пользуются же ими только беднейшие жители без всякой платы, для пастбищ".