Читатели, зная наш образ мыслей, не могут, конечно, предполагать в нас особенного расположения к тем примесям славянофильской системы, которые находятся в противоречии и с идеями, выработанными современною наукою, и с характером нашего племени. Но мы повторяем, что выше этих заблуждений есть в славянофильстве элементы здоровые, верные, заслуживающие сочувствия. И если уже должно делать выбор, то лучше славянофильство, нежели та умственная дремота, то отрицание современных убеждений, которое часто прикрывается эгидою верности западной цивилизации, причем под западною цивилизацией) понимаются чаще всего системы, уже отвергнутые западною наукою, и факты, наиболее прискорбные в западной действительности, [например, порабощение труда капиталу, развитие искусственных потребностей, удовлетворяемых роскошью, и т. д.] -- не говоря уж о заменении общинной поземельной собственности полновластною, личною.
Говоря о славянофилах, необходимо вспомнить, что в Москве явилась новая еженедельная газета "Молва", которая, как с первого взгляда видно, действительно есть орган славянофилов или, по крайней мере, некоторой части их. Мы прочли до сих пор три нумера этой газеты и желаем, чтобы следующие были лучше, чего и хотим; надеяться. Больше сказать о "Молве" пока нечего; разве, "ait одно из необходимых условий улучшения, заметить ей, что защищать дела, безвозвратно проигранные, бесполезно, а если проигранное дело было притом еще дурно, то защищать его не только 'бесполезно, но и вредно для собственной доброй славы. Дело г. В. Григорьева 2, написавшего дурные статьи о покойном Грановском, было дурно; г. В. Григорьев был недавно наказан за то в No 6-м "Русского вестника". Наказание это жестоко, но совершенно справедливо. Защитить г. Григорьева никаким образом нельзя. А "Молва" пробует защищать его. Это совершенно напрасное самопожертвование. Но что же делать славянофилам после жестокого урока, данного им за г. В. Григорьева? Остерегаться впредь помещения статей, заслуживающих такие жестокие уроки. "Надобно быть осторожнее в выборе друзей" -- кроме этой мудрой сентенции, славянофилы не могут ничего извлечь из дела о г. В. Григорьеве. Мы опасаемся, что защищение дела г. Н. Крылова3 столь же напрасно.
<ИЗ No 6 "СОВРЕМЕННИКА">
Май 1857
<О новом направлении в полемике. -- Полемика между "Русским вестником" и "Молвою".>
С того времени, как вновь оживилась русская литература, интерес опоров, возбуждавшихся в ней, заключался преимущественно в идеях, о которых различными партиями высказывались различные мнения. Вопросы о вреде, который приносит государственному организму взяточничество, и средствах к искоренению этого дурного обычая, о преимуществах низкого тарифа над высоким, о направлении железных дорог, о выгодах, каких можно ожидать от них, о различных преобразованиях в нашем сельскохозяйственном быте и множество других подобных тому вопросов,-- все они имели интерес, совершенно независимый от вопроса о личном достоинстве людей, которыми велись эти споры. Кому, например, была какая-нибудь надобность знать степень учености г. Бланка, кому было любопытно узнать, по каким именно побуждениям написал он статейку, подавшую повод к блистательным возражениям гг. Безобразова и Чичерина, обратившим на себя общее внимание? Личностью г. Бланка1 не интересовался ровно никто из читателей. Все были заняты единственно идеями, о которых шел спор. Даже в спорах "Русского вестника" с "Русскою беседою" о народном воззрении, о достоинствах и недостатках старинного русского быта дело шло о научной достоверности того или другого воззрения, а не о качествах людей, защищавших то или другое мнение. Если тот или другой из людей, защищавших известное мнение, подвергался порицанию от своих противников, то единственно за неосновательность мнений или нелогичность тех выводов, которых он держался вместе с своею партиею, но не ее личные свои недостатки. Если кому-нибудь случалось делать ошибку, принадлежащую лично ему, но не всей той партии, представителем или защитником которой он являлся, то эта ошибка легко забывалась, как неважная для сущности дела. Это понятно. Дело шло об основательности мнений целой партии, а не о достоинствах или недостатках отдельных лиц.
С некоторого времени обнаружилось иное направление в нашей полемике: ведутся споры о том, каковы права на ученый авторитет у т. В. Григорьева (в статье г. Павлова и следовавших за нею), у г. Н. Крылова (в письмах Байбороды и следовавших за ними статьях), у г. Лебедева (в письмах Военного Байбороды)2. В последние полтора или два месяца именно эти споры об авторитетах отдельных лиц наиболее занимали публику, по крайней мере здесь и в Москве. (Впечатления, произведенного этим новым родом полемики на читателей в провинциях, мы еще не знаем определительио. Но есть вероятность предполагать, что провинции менее столиц заинтересованы этими новыми спорами и, признавая литературное достоинство в письмах байбороды, Челышевского и Ярослава, не находят особенно любопытным их содержание, хотя и считают его справедливым.) Такое внимание, обращенное на полемику, имеющую предметом лица, а не идеи, некоторым из здешних читателей не совсем нравилось. Мы имели случай встречаться с людьми, вполне достойными уважения, которые, признавая, например (как и требует справедливость), что в спорах "Русского вестника" с г.г. Григорьевым и Крыловым и их партизанами не только литературное и ученое превосходство, но и вся правда дела находится на стороне "Русского вестника", не совсем довольны, однакож, были тем, что споры эти приняли довольно широкий размер, ведутся с большим одушевлением и растянулись уже на несколько книжек журнала, высоко уважаемого этими людьми, как и всеми просвещенными людьми в России. Не то чтобы дело "Русского вестника" казалось несправедливо людям, в противность своему обыкновению порицающим его в этом случае; но они жалеют о том, что подобные личные споры развлекают внимание журналистики и публики, отвлекают внимание от вопросов более серьезных, от споров более полезных по их мнению. "Какая польза доставлена обществу (говорят эти люди) тем, что мы узнали степень уважения, какого заслуживает ученый авторитет гг. В. Григорьева и Н. Крылова,-- авторитет, о котором немногие из нас и слыхивали до той поры, как немногие из нас слыхивали о какой-нибудь Сапун-горе, приобретшей известность единственно, благодаря тем выстрелам, которые были с успехом на нее направлены?3 Какой из вопросов науки "ли жизни хотя на шаг подвинулся вперед всеми этими "Изобличительными письмами", которые, впрочем, написаны с большим талантом? Мы узнали только, что г. Н. Крылов, о котором мы прежде ровно ничего не знали, не должен быть признаваем нами за знатока римских древностей и латинского языка. Нечего сказать,-- важное приобретение для нас такое новое сведение! А между тем время, потраченное на это людьми, как видно действительно учеными и талантливыми, могло быть с пользою употреблено на разъяснение какого-нибудь действительно важного вопроса науки или жизни. Жаль, что в этих случаях полемика наша по какому-то капризу уклонилась на дорогу, нимало не нужную и ни к чему, истинно полезному, не ведущую".
Такие порицания нам кажутся совершенно ошибочными. Наше мнение об этом предмете не может никем быть заподозрено в какой-нибудь пристрастности. Мы не принимали "никакого участия в той полемике нового) рода, о которой идет речь, к до настоящего времени не видим никаких причин, которые могли бы побудить нас принять участие в спорах "Русского вестника" с партизанами г. Н. Крылова, г. В. Григорьева и прочих. В этих спорах мы до сих пор оставались, и намерены остаться, людьми, совершенно посторонними. Стало быть, и мнение наше чуждо всяких личных отношений и основано только на сущности самого дела.
Прежде всего надобно заметить, что напрасно было бы считать новый оборот, принятый литературными спорами, делом случайности или прихоти со стороны "Русского вестника". Таков неизбежный ход дела. Начинается спор о каком-нибудь ученом вопросе. Сначала он ведется с той и другой стороны доказательствами чисто учеными; одна из ведущих спор партий скоро замечает, что доказательства ее слабы; тогда она, по необходимости, должна искать других пособий, чтобы поддержать свое дело. Ближайшим и совершенно законным средством защиты представляется ей ссылка на авторитет. Не будучи в состоянии доказать прямым образом, что наука свидетельствует в ее пользу, ослабевающая сторона старается доказывать, что вот такие-то и такие-то великие ученые свидетельствуют в ее пользу. Этот оборот, оказали мы, совершенно законен. Ничто не может быть естественнее и справедливее желания подтвердить свое мнение мнениями ученых. Спрашивается теперь: может ли другая партия отказаться от необходимости следовать за своими противниками на этот новый путь? Никак не может, если б и хотела того. Честь и совесть обязывают ее продолжать прения на новых основаниях, выставленных противниками. Наука не существует в отвлеченности. Она выражается в произведениях людей, признаваемых ее представителями. Истина в науке в данное время есть то, что признается за истину передовыми людьми этой науки в данное время. Огромное большинство публики, для пользы которого всегда должна существовать литература, состоит не из специалистов, гордящихся самостоятельностью своих воззрений, а из людей, которые скромно говорят: "более, нежели собственному суду, мы- доверяем мнениям великих ученых об этом предмете". Итак, о какое положение ставит своих противников партия, начинающая ссылаться на авторитеты? Она говорит публике: "Наши противники искажают науку, заставляя ее говорить в свою пользу. Наука говорит в нашу пользу, потому что вот такие-то и такие-то великие ученые говорят то же самое, что и мы". Если бы эти слова были: оставлены без возражений, дело было бы проиграно во мнении публики теми людьми, которые теперь обвиняются в противоречии с авторитетами науки. Большинство публики, не доверяя собственному суждению, положилось бы на мнение людей, выставляемых ему как авторитеты науки, и согласилось бы с мнением партии, сославшейся на эти авторитеты. Между тем, противная партия убеждена, что это мнение есть заблуждение. Итак, она считала бы себя отступницею от дела истины, если бы не подвергла критике перед глазами публики тех оснований, по которым ее противники заставляют верить себе публику. Итак, выставленные авторитеты должны быть подвергнуты критике,-- и вот, по необходимости, начинается спор о том, действительно ли такой-то ученый, выставляемый представителем науки, есть великий ученый и действительно ли он должен считаться представителем науки? Вы видите, что от общих вопросов об идеях спор перешел к вопросу об ученых заслугах такого-то или такого-то человека. Вы видите, что это не могло быть иначе. Каждый шаг, делаемый прением, необходим и совершенно законен. Кто говорит: "Пусть ведутся споры об ученых предметах, но не переходят в споры об ученых качествах отдельных лиц", тот говорит: "Я не хочу, чтобы люди, ведущие ученый спор, пользовались совершенно законными и необходимыми средствами для защиты того мнения, которое кажется им истиною. Я хочу, чтобы люди, желающие защищать истину, соглашались безответно видеть торжество заблуждения. Я хочу, чтобы всякая ревность к защите истины служила только для торжества заблуждений". По нашему мнению, такой человек поступил бы лучше, если бы откровенно сказал: "Я не хочу, чтобы была защищаема истина. Я хочу, чтобы ум публики дремал, чтобы ученые молчали". Такие слова были бы, по (Крайней мере, искренни. В искренности есть что-то благородное и привлекательное. Признаемся, желание, столь откровенно выраженное, показалось бы нам обольстительно по своей прямоте, и мы были бы расположены даже сочувствовать ему, если бы успели убедиться в том, что оно удобоисполнимо. В самом деле, какая приятная перспектива открывается этим желанием! Публика не тревожится никакими мыслями, безмятежно наслаждается своим житейским, семейным и общественным счастьем. Солнце так кротко и ясно светит на поля и города. Деревья зеленеют, и под каждым деревом мирно сидит доброе и счастливое семейство, ведя приятный и мирный разговор о том, как хороша погода, о том, каков будет ныне урожай хлебов, и тому подобных приятных и безобидных предметах. Мы любители всяких идиллий. Необходимым условием каждой идиллии предполагается то, чтобы не было ни журнальной полемики, ни толков о журналах или книгах, ни даже мысли о них. О, как были бы мы счастливы, если бы могли обратиться в Меналков и Тирсисов!4 Мы играли бы на свирелях, мы пасли бы наших овечек, и мы сами были бы похожи на кротких овечек. Усладительная, обольстительная картина! Не только журнальной полемикой, всеми журналами можно бы пожертвовать, если бы такой ценой возможно было купить подобное счастье.
К сожалению, нельзя его купить принесением в жертву не только журнальной полемики или журналов, не только всех ученых и литераторов, но даже и всех грамотных людей. Люди, преданные литературе и науке, слишком преувеличивают силу науки и литературы над народным сознанием. Ученые и литераторы вовсе не имеют такой власти над развитием общества, чтобы слова их могли разбудить его, если оно спит, чтобы молчание их могло усыпить его, если оно проснулось. Не книгами, не журналами, не газетами пробуждается дух нации,-- он пробуждается событиями. Не шумные толки французских журналов погубили Наполеона,-- при нем и не было никаких толков. Его погубил поход 1812 года. Не русские журналы пробудили к новой жизни русскую нацию,-- ее пробудили славные опасности 1812 года. О, если бы на земле был человек, который мог бы управлять по произволу ходом исторических событий, тогда, быть может, могла бы осуществиться наша идиллия о Тирсисах и Меналках! Но этот человек должен был бы властвовать, по крайней мере, над всею Европою и Америкою; да и того мало: если бы оставался хотя где-нибудь клочок земли, не подвластный ему, на этом клочке могли бы возникнуть столкновения, которые повели бы к результатам и непредвиденным, и неотвратимым. Думал ли лорд Пальмерстон, столь гордо повелевающий морями, что какой-нибудь ничтожный мандарин Их, который не может выслать на море эскадры, способной противиться хотя четверть часа, хотя одному слабейшему всех тех бесчисленных кораблей, какими повелевает Пальмерстон,-- думал ли, говорим мы, лорд Пальмерстон, что этот ничтожный мандарин Их принудит его изменить свою политику, принудит его соглашаться на законы, которым семьдесят лет противился Пальмерстон, принудит его кланяться своему врагу Росселю, лишит его, быть может, его сана?5 Конечно, Пальмерстону " во сне не снилось того, однакож так случилось. Вздумал Их обидеть каких-то англичан; вздумал Пальмерстон наказать за то Иха, и яе мог не наказывать его, потому что иначе осудила бы Пальмерстона вся Англия; вздумал парламент рассмотреть, какие меры принял Пальмерстон для наказания Иха, и вздумал выразить, что недоволен этими мерами. Силен был Пальмерстон; не покорился он парламенту, а распустил его и созвал новый парламент,-- и успешно, повидимому, было это дело для Пальмерстона. Много усилилось в сравнении с прежним число его приверженцев в парламенте, и одобрил новый парламент меры, принятые Пальмерстоном против Иха. Только того и нужно было Пальмерстону; теперь он считал себя всемогущим; ноне то вышло на деле. Благоприятны были парламентские выборы для Пальмерстона, но уже чересчур благоприятны. Усилились люди, поддерживавшие его политику, но усилились до того, что перестали опасаться своих противников, перестали, следовательно, и нуждаться в Пальмерстоне и без церемонии оказали ему: "Если ты хочешь удержаться на своем месте, то слушайся нас и исполняй все наши требования; а мы требуем, между прочим, чтобы ты стал защитником парламентской реформы, улучшений в судопроизводстве, улучшений в администрации,-- словом, чтобы ты защищал все то, против чего боролся ты целые семьдесят лет. До сих пор был ты властелином над Англией, а теперь будь ты нашим покорнейшим слугой; а иначе прогоним мы тебя с твоего места и посадим на это место твоего врага, а нашего друга и предводителя лорда Джона Росселя, который нам нравится гораздо более, нежели ты". А Джон Россель прибавил: "Пока вы, милорд Пальмерстон, будете служить мне верой и правдой, я, по своей снисходительности, не буду сгонять вас с вашего места; а при первом ослушании вашем принужден буду, прогнав вас, занять ваше место. Извольте же кланяться мне, как можно пониже, и исполнять мои приказания". И пришлось Пальмерстону из господина сделаться слугою. Такую шутку сыграл над ним ничтожный мандарин Их. Спрашивается теперь: много ля пользы принесло Пальмерстону то, что английская журналистика была на его стороне, и много ли вреда принесло Джону Росселю то, что английская журналистика была на стороне его врага? Спрашивается также: много ли выиграл бы лорд Пальмерстон, если бы не было в Англии ни одной газеты, пока остается на свете мандарин Их?