В последнее время, когда появилось в наших журналах несколько дельных мыслей, несколько интересных статей, появились также у нас люди, вообразившие, будто журналистика имеет какую-то чрезвычайно огромную силу, так что разве только гор не может сдвигать с места, да и то разве только уж слишком больших, а людьми и умами их может ворочать по своему произволу. Многие простодушные люди очень обрадовались такому открытию, а иные, еще более простодушные, сильно перепугались, сильнее, нежели при известии, что 13 июля текущего года наскочит на землю какая-то комета и перевернет всю землю вверх дном6. "Если вся земля перевернется от кометы вверх дном, это еще ничего,-- думают они: -- будем как-нибудь жить и на перевернутой земле; но вот беда, если в самом деле у каждого из нас в голове все перевернется вверх дном от журналистики. Что тогда будет? Сумятица страшная. Взяточники сделаются героями честности, трусы героями, герои трусами, бараны волками, волки баранами: что тогда будет? А ведь это все может сделать журналистика. Как бы нам предотвратить такое столпотворение вавилонское?"
Добрые люди! успокойтесь. Не в силах журналистика поднять или остановить новое столпотворение вавилонское, да и первое столпотворение вавилонское не от нее произошло. Вспомните: ведь Немврод с своими товарищами не читали ни газет, ни журналов, да и читать-то вовсе не умели. Не в силах журналистика возбуждать или удерживать движение народов. Оно возбуждается или останавливается силою событий, которые не от вас с нами, добрые люди, зависят. Не всегда зависят даже, как вы видите, и от лорда Пальмерстона. Оставьте все ваши золотые мечты о чрезвычайной силе журналистики. Мечты эти столь же были бы приятны и нам, как они приятны вам; но,-- увы!-- мечты эти -- совершенное самообольщение, предаваться которому значит гусиное перо принимать за локомотив или за один из тех кораблей, которых так много у лорда Пальмерстона.
Иные из людей, преданных интересам просвещения, науки, литературы, могут сказать, что мы очень неудовлетворительно думаем о силе литературы. Но что же делать? Истина, хотя бы и невыгодная, лучше самого приятного самообольщения. К сожалению, надобно признаться, что типографский станок не может ни деятельностью своей пробудить народный дух, ни бездействием своим усыпить его. То и другое зависит от событий. Печатный лист имеет совершенно другое значение. Он придает мирный и разумный характер мысли, пробуждаемой событиями. он не в силах не только пробуждать ее, он не в силах даже, когда она пробудилась, сообщить ей то или другое направление, привлечь ее к тем или другим стремлениям. Все это зависит от событий, над которыми не властен не только журнальный лист или слабая рука, его писавшая, но не властны и сильнейшие люди на земле. Одна только сила принадлежит литературе: сообщать разумный и мирный характер тем стремлениям, которые и рождаются, и укрепляются, и исчезают по власти событий. Зато в этом деле помощь литературы не заменима ничем. Представим себе хотя такой пример. Вследствие справедливых требований России западные державы соединились с нею для наложения на Турцию обязательства сравнять христианских подданных султана в правах с его мусульманскими подданными. Это справедливое требование, во что бы то ни стало, должно быть исполнено турецким правительством. Могущество трех держав, наложивших эту обязанность, ручается за непременное ее выполнение. Надобно прибавить, что только исполнение этой обязанности может спасти Турцию от внутреннего распадения и совершенной погибели по внутренним неурядицам. Но исполнение этой обязанности соединено для турецкого правительства с затруднениями очень тяжелыми. Мусульманский фанатизм и османская национальная надменность одинаково восстают при мысли о даровании турецким христианам прав, равных с правами мусульман. Читатели знают из газет, сколько страшных и гнусных сцен производится мусульманским населением при обнародовании и наполнении мер, ведущих " этой цели. Само собою разумеется, что все эти зверские сцены, производимые мусульманами, не доставят им успеха. Турция не может не исполнить договора, исполнение которого требуется тремя державами, из которых каждая в десять раз сильнее Турции. Многим обидам подвергаются и будут подвергаться турецкие христиане, но за каждую из этих обид налагается турецким правительством тяжелое мщение на преступников мусульман. Как ни упорно сопротивление с их стороны, но дело, которому они противятся, совершается и будет совершено, хотя бы тысячи христиан были побиты фанатическими османами, хотя бы десятки " сотни тысяч этих фанатиков, в наказание за свои мятежи против христиан, погибли. Таково положение страны, в которой народ не привык советоваться с печатным листом о своих мнениях и поступках. Предположим теперь, что в Турции в настоящее время существовала бы журналистика, как у нас, и турецкие мусульмане имели бы привычку читать журналы,-- что было бы тогда? Люди, приписывающие печатному листу ту силу, какой он не имеет, воображающие, что он может поднимать или заглушать народные стремления, скажут, пожалуй, что литература истребила бы в турецких мусульманах их мусульманский фанатизм и их нелепую османскую национальную гордость и что османы с радостью приняли бы издаваемые Теперь их правительством законы о веротерпимости и уравнении христиан в правах с ними, османами7.
Мы уже сказали, что вовсе не разделяем подобных мечтаний, кажущихся нам грустными или забавными, смотря по тому, пагубны или только смешны бывают последствия ошибок, в которые вовлекаются люди этими мечтаниями, но во всяком случае кажущихся нам одинаково нелепыми. Нет, ни фанатизма мусульманского, ни нелепых мусульманских предрассудков не истребила бы турецкая журналистика. Народные привычки изменяются только событиями народной жизни. Турецкие журналы, защищающие веротерпимость и уважение к национальностям, стали бы читаться только теми немногими из османов, которые и без того уже расположены к веротерпимости и уважению лмциональностей. Все остальное "бесчисленное османское население читало бы журналы согласные с его убеждениями, то есть журналы, проникнутые духом мусульманского фанатизма я османской исключительной национальности. Но дело в том, что каждый из фанатиков османской журналистики был бы знаком с содержанием Парижского трактата, имел бы некоторое понятие о силах России, Англии и Франции и потому видел бы неизбежность того дела, которое ненавистно его сердцу. Потому, при всем своем фанатизме, он убеждал бы своих читателей согласиться, что султан действует не по капризу, давая права христианам, что сопротивление воле султана совершенно напрасно, потому что воля эта никак не может измениться, что сопротивление законам султана, по необходимости, навлечет погибель на сопротивляющихся, и что потому благоразумие требует покорности пред силою неизбежной необходимости. Для Noсякого очевидно, что этими советами со стороны турецкой журналистики значительно, чрезвычайно значительно облегчилось бы дело, предпринятое теперь турецким правительством. По всей вероятности, не произошло бы тогда и сотой части тех мятежей, какие ныне совершенно бесполезно волнуют османское население, сохранилась бы жизнь сотням несчастных христиан, убиваемых ныне мусульманами, и десяткам тысяч мусульман, казнимых ныне за эти убийства.
Стремления человека и потребности человека существуют независимо от литературы. Ни возбудить, ни усыпить, ни усилить, ни ослабить их она не может. Не может она поставить человеку новых целей, к которым бы не стремился он и без нее. Над всем этим бессильна ее власть, над всем этим исключительно владычествует сила событий, одинаково действующих на молчаливого и разговорчивого, на читающего и не читающего журналы. Но внести в эли независимые от литературы стремления осмотрительность и благоразумие -- это сделать может только литература. Только привычка советоваться с печатным листом может предохранить общество от опрометчивости. Итак, весь вопрос состоит в том, что лучше, опрометчивость или рассудительность при одном и том же стремлении? При одинаковости событий не может быть произведено никакого различия в силе или направлении мыслей общества тем обстоятельством, будет или не будет иметь оно литературу. От этого обстоятельства зависит только то, опрометчива или благоразумна, тревожна или спокойна будет эта мысль.
Все это было сказано нами для того, чтобы объяснить, каким образом надобно смотреть на вопрос о журналистике и журнальной полемике. Кто дорожит спокойствием, благоразумием в мыслях общества, только тот должен желать успехов литературе; все другие надежды на нее, все другие опасения от нее совершенно неосновательны. Если вы желаете сохранения в обществе прежних обычаев, не бойтесь литературы,-- она не внесет в общество никаких желаний, которых бы и без нее не было в обществе. Если вы желаете возбудить в обществе какие-нибудь новые стремления или изменить прежние обычаи, не надейтесь на литературу,-- она ни на волос не поможет вам в этом деле. Все фразы о том, что литература служит распространительницею новых стремлений в обществе, фразы столь отрадные, столь громкие -- все эти фразы, к сожалению, пустая мечта.
Многие из наших собратов готовы будут упрекнуть нас за неверие в литературу ради этих последних слов, высказываемых нами не без горького сожаления о бессилии печатного листа над направлением общественных стремлений и высказываемых только по глубокому убеждению в несомненности этой прискорбной правды. Да, к сожалению, литература бессильна возбуждать, ослаблять или наменять народные стремления. Посмотрите на Англию. Со времен Мильтона все великие поэты и мыслители, которыми так богата была Англия, говорили в пользу веротерпимости; а давно! ли было в Англии гонение со стороны всего общества против католиков? Давно ли кардинал Уайзмэн должен был искать за границею спасения от ненависти английской нации за то, что он католический архиепископ? Двести лет постоянных усилий со стороны журналистики и литературы, могущественнейшей в мире,-- ив результате этих усилий -- преследование всею английскою нациею католического архиепископа! Хотите ли другой пример? С той поры, как Шекспир высочайшею в мире похвалою могущественнейшему и лучшему из людей признал слова: "человек был он", вся литература Англии неумолкаемо твердила о неприкосновенных правах, врожденных человеку; и однако же до сих пор во всей силе сохраняется в Англии бесчеловечный обычай, по которому, в противность родительской любви, в противность братской любви, все дети приносятся в жертву старшему сыну. Из человеческих прав, какое может быть священнее, нежели право детей на равенство перед отцом, право отца равно желать добра всем езоим детям? Оно не признается обычаем Англии ни относительно дочерей, "и относительно всех младших сыновей. Двести пятьдесят лет неумолкаемой проповеди о достоинстве человека, и в результате -- ничтожество человека сравнительно с преимуществом старшего сына!
Говорите после этого о силе литературы над народными стремлениями,-- ваши слова будут прекрасны, возвышенны, но, к сожалению, они -- пустые слова. Не дает литература народу новых стремлений; бессильна она в этом деле, над которым владычествует могущество событий.
Но как бессильна литература в том деле, относительно которого существует различие партий и интересов, которого желают одни, которому противятся другие, в деле изменения народных обычаев и стремлений, точно так же сильно и незаменимо ничем ее влияние в том деле, относительно которого никогда не бывает разноречия между благоразумными и благонамеренными людьми,-- в деле сообщения национальному характеру и национальным стремлениям хода благоразумного и осмотрительного. Потому вопрос о литературе не есть дело партий; подобно вопросу о национальной чести, о национальном могуществе, о национальном благосостоянии, это дело патриотизма вообще. Можно спорить о том, какие именно стремления в данное время наиболее полезны для нации, какие из потребностей ее требуют удовлетворения и какими способами могут быть удовлетворены они. Но невозможно для каждого благоразумного человека, каковы бы ни были его мнения об этих частных вопросах, не соглашаться со всеми остальными благоразумными людьми в желании успехов литературе -- это значило бы сомневаться в необходимости благоразумия и осмотрительности. Невозможно ему, каковы бы ни были остальные его цели, не помогать всем другим! благоразумным людям во всяческом содействии развитию литературы,-- поступать иначе мог бы только безумец, желающий преобладания безрассудства и опрометчивости в национальном характере. Степень благоразумия в нации соразмеряется с степенью развития литературы, потому что совершенно и исключительно зависит от нее.
Надобно ли теперь говорить о том, в чем состоит необходимая и неизбежная сущность всякой литературы? В том, что она служит выразительницею различных мыслей о тех вопросах, которые и без нее уже сильно занимают нацию и которые различными людьми разрешаются различно. Это понятие о литературе так просто и так необходимо принимается каждым хотя сколько-нибудь знакомым хотя с какими-нибудь литературными явлениями, что, казалось бы, не нужно и говорить о нем. Но те замечания, изложением которых началась наша статья, замечания, слышанные нами от людей, совершенно благонамеренных и искренних, доказывают, к сожалению, что не всем еще благонамеренным людям, рассуждающим у нас о литературе, знакомо само понятие литературы. Остановимся же на нем и разъясним необходимость каждого его термина.