"Вопросы, о которых рассуждает литература, и без литературы уже сильно занимают национальное сознание". Если б они еще не занимали нацию >в то время, когда литература только еще начинает говорить о них, то в таком случае ни у кого не было бы охоты читать эти рассуждения, и литература исчезла бы от равнодушия ы1 пренебрежения публики. Кому охота слушать о том, что его не интересовало уже в то время, когда начинался рассказ? С первых же слов поняв, что дело идет о предмете, для него не интересном, он отвернулся бы и ушел.
"Вопросы эти занимают нацию не потому, что литература говорит о них, напротив, литература говорит о них только потому, что они без нее и прежде нее уже занимали народную мысль". Таково отношение всяких бесед: изустных, письменных и печатных к предметам их. Не потому собеседники заняты предметом, что беседуют о нем, напротив, беседуют о нем только потому, что уже заняты им. Думать иначе может только идиот, над тупоумием которого обязан от души посмеяться или от души пожалеть каждый человек, в котором есть хотя искра здравого смысла. Предположим, я вхожу в общество и слышу, что беседа идет о псозой охоте. Я должен понять, если я не совершенный идиот, что собеседники -- люди очень любящие псовую охоту, что каждый из них или имеет, или желает иметь стаю гончих, что каждый из "их много раз побывал уже и много раз желал побывать в отъезжем поле, преследуя несчастных зайцев. Если же я предположу, что собеседники до начала своей беседы не имели ни понятия о псовой охоте, ни расположения к ней, то я окажусь человеком, совершенно лишенным здравого смысла, человеком, в котором рассудка меньше, нежели в самом трусливом и глупом зайце. Идем далее и предполагаем, что я узнаю о существовании периодического издания, называющегося "Журнал коннозаводства и охоты". Попрежнему, если есть во мне хотя искра здравого смысла, я должен" понять, что люди, начинающие читать этот журнал, уже прежде, нежели начнут его читать, сильно заняты мыслями о коннозаводстве и охоте.
"Литература рассуждает, из предметов, сильно занимающих общественную мысль, только о таких предметах, о которых уже существуют и без литературы различные мнения". Общее и необходимое качество всяких бесед: печатных, письменных или изустных состоит в том, что они ведутся о таких вопросах, относительно которых существуют между собеседниками различные мнения. Возьмем опять прежний наш пример. Рассуждают ли охотники между собою о том, что у каждой лошади и у каждого зайца бывает по четыре ноги? В этих вопросах все согласны, и потому говорить о них есть признак идиотства. Всякая беседа необходимо имеет своим источником желание разъяснить предмет. Если предмет ясен для всех собеседников до начала беседы, то начинать беседу или слушать ее есть оскорбление для человеческого разума. Таких бесед никогда никто не начинает и не слушает; они противны человеческой натуре, и если бы когда-нибудь кто-нибудь вздумал беседовать или слушать беседу о предмете, для всех совершенно ясном, то был бы наказан за такое оскорбление законов человеческой природы невыносимою скукою и получил бы неотъемлемое право носить имя идиота.
Опасаясь подвергнуться такой горькой и обидной участи, мы никак не отважились бы вести беседу о таком, повидимому, ясном и простом предмете, как понятие о неизбежных качествах литературы, если бы те порицания, о которых упомянули мы в начале статьи, не давали нам прискорбного основания предполагать совершенное незнакомство порицателей с первыми понятиями о предмете, о котором они судят так ошибочно, хотя, мы уверены, и благонамеренно. Мало того, что желаешь добра, нужно также хотя несколько знать сущность того дела, о котором принимаешься судить.
Теперь, мы надеемся, довольно легко будет каждому из людей, порицавших "Русский вестник" за полемический тон некоторых статей его8, рассудить, до какой степени справедливо было это порицание? Сущность литературы, как мы видели, заключается в изложении различных мыслей о предметах, относительно которых уже существует разноречие в обществе. Отвергать это значит быть идиотом. Если же мы допустим, что в литературе не только могут, но и по иеобходимости должны выражаться различные мнения об одном и том же вопрос", то уже мы допустили тем самым необходимость всех тех статей "Русского вестника", о полемическом характере которых завели мы речь. Как скоро излагаются об одном и том же вопросе различные мнения, то само собою разумеется, что эти мнения различны, и вот мы уже имеем полемику. Сказать: "вы можете держаться различных мнений и можете излагать их, но эти различные мнения не должны противоречить одно другому",-- сказать такую вопиющую несообразность было бы посрамлением рассудку и здравому смыслу. Точно так же, сказать: "мы допускаем полемику, но не хотим, чтобы в эту полемику были замешаны люди; мы допускаем, чтобы был спор, но не хотим того, чтобы были люди, спорящие друг против друга", значило бы оказать нелепость, точно так же унизительную для здравого смысла. Кому не нравится литературный опор одних людей против других, тот может найти только один способ выражения, "е унизительный для его собственного рассудка. Он должен откровенно сказать: "мне не нравится, что существует литература". Выше мы уже признались, что прямота и откровенность этой мысли очаровывает нас; но, к величайшему нашему прискорбию, должны 'были признаться, что эта идиллическая мысль неудобоисполнима, как неудобоисполнимо многое прекрасное на земле. Не будем утопистами, мечтателями и прежде, "ежели обольстимся какою-нибудь прекрасною мыслью, подумаем хорошенько о том, допускается ли исполнение ее силой событий, ни возвратить, гаи изменить которых не властен человек. Покоримся горькой необходимости, признаем в наших согражданах совершенную неспособность быть аркадскими пастушками в таком веке, когда уже и потомки аркадских пастушкой не могут жить без литературы.
Довольно рассуждали мы о первом из оснований, выставляемых людьми, порицающими "Русский вестник" за его полемические статьи. Мы убедились, что в наш век литература, к сожалению, необходима. Убедившись в этой прискорбной истине, мы уже легко и без всякого огорчения должны были признаться, что как скоро существует литература, то необходимы и неизбежны в ней опоры людей друг против друга. Мы убедились, что статьи, подобные тем, по случаю которых завели мы речь о "Русском вестнике", являются в литературе не вследствие человеческого произвола, а вследствие неизбежной необходимости, и что потому осуждать "Русский вестник" за помещение таких статей так же несправедливо и нелепо, как осуждать его за то, что он печатается на типографском станке, за то, что книжки его сшиваются переплетчиком и имеют обертку и т. д., и т. д. Все эти вещи нимало не зависят от чьего бы то ни было произвола, и быть иначе не может. Теперь рассмотрим вторую мысль, находимую нами в тех порицаниях, которые приведены в начале статьи,-- мысль о бесполезности полемики, относящейся не к идеям, а к лицам. "Положим, говорили нам порицатели "Русского вестника", что "Русский вестник" не мог избежать этой полемики, положим, что она необходима и совершенно законна; но все-таки надобно согласиться, что она бесполезна". Нет; не только надобно согласиться, что она справедлива, необходимость и очевидность не позволяют усомниться также и в том, что такого рода полемика положительно полезна. Мы уже должны были -признать, что литература не только необходима, но и полезна. Одно из условий существования литературы есть существование такой полемики, которая относится к лицам; здравый рассудок говорит, что вещи, необходимые для существования какого-нибудь полезного дела, должны быть признаваемы полезными. Поясним эту мысль примером. Хлебопашество есть дело полезное. Хлебопашество не может существовать без кузниц. Лично вам или мне кузница может казаться вещью неприятною или даже дурною. Нам может не нравиться то, что на кузнице очень много стуку, очень много дыму и что вообще кузница -- вещь довольно беспокойная и черная. Если мы будем рассуждать, как аркадские пастухи, мы можем даже сочинить идиллию, в которой беспокойную кузницу противопоставим мирному хлебопашеству, и будем говорить своим согражданам, например, следующую речь: "О милые сограждане! занимайтесь хлебопашеством, делом мирным и спокойным, и уничтожьте ненавистные каждому мирному гражданину, оскорбляющие слух его, оскорбляющие глаз его, шумные и черные кузницы". Речь наша будет чрезвычайно трогательна и благонамеренна; но, к сожалению, она будет очень наивна и тупоумна. Наши сограждане -- хлебопашцы, люди мирные и нелюбящие шуму, будут отвечать нам: "О добродушный Меналк! вы забываете, что в кузницах приготовляются необходимые орудия хлебопашества. Если бы мы, по вашему совету, уничтожили кузницы, мы остались бы без плугов и сох, без телег и упряжи и не могли бы распахать ни одной десятины наших полей и умерли бы с голода. К сожалению, любезный Моналк, кузницы для нас совершенно необходимы. Эти закопченные дымом, наполненные стукам здания приносят нам неоцененную пользу. О любезный Меналк! ваша идиллия свидетельствует о чрезвычайном благородстве души вашей, но, к сожалению, вы совершенно не понимаете дела, о котором судите".
Но мало оказать того, что статьи, подобные полемическим статьям "Русского вестника", неизбежны в литературе и полезны, как одна из необходимых принадлежностей литературы, которая не имеет таких статей только тогда, когда доведена до совершенного изнеможения. Само по себе, независимо от своей неизбежности в литературе, полемика о лицах почтенна и полезна потому, что имеет своею целью разъяснение истины. Для человека, желающего знать истину, важен вопрос не только о том, что говорится, но и вопрос о том, кем говорится. Истины и вообще мысли, отвлеченной от людей, нет. Мысль неразлучно связана с человеком, и качества мысли неразлучно связаны с его качествами. Кто не хочет знать людей, тот не хочет знать истины, тот не хочет мыслить. Было бы нелепо сказать: "Мне нравится, когда говорят о коперниковой системе, но не нравится, когда говорят о Копернике. Я желаю, чтобы вы изложили свое мнение о системе иезуитов, но я не хочу, чтобы при этом вы касались Игнатия Лойолы, основателя иезуитской системы. Вы можете говорить о политической экономии, но я не желаю, чтобы вы рассматривали степень учености и добросовестности Адама Смита, основателя политической экономии". Вопрос о мыслях не может быть прояснен без разъяснения вопроса о людях, излагающих эти мысли. Знание людей составляет одну из важных сторон истины. Утверждать противное может только человек, не имеющий понятия ни о качествах истины, ни о том, что истину нельзя делить и обрезывать по произволу. Кому неприятна какая-нибудь сторона истины, тот пусть не унижает своего рассудка нелепым разделом истины яа полезную и бесполезную. Пусть он прямо скажет, что истина вся без исключения кажется ему бесполезна или вредна. Читатель ожидает, быть может, что мы прибавим: отвергать пользу истины не решится никто. Нет, мы не окажем этого. Кому угодно, почему же от не отвергать тому пользу истины? Кому истина кажется вредною, почему ж не может тот и сказать, что истина кажется ему вредною? Мы так умеренны, что не требуем даже и уважения к истине от тех людей, которые не захотели бы уважать ее; мы требуем от них только здравого смысла. Пусть, кому угодно, отвергает истину; пусть только сообразит он, к чему приведет его такое желание? Оно приводит к требованию идиотства. Каким путем? Очень простым и коротким.
Натура мысли состоит в том, чтобы стремиться к истине. При ограниченности человеческих сил мысль не всегда достигает этой цели, останавливается иногда на односторонностях, но всегда стремится она к истине. Кто хочет отнять у мысли это стремление, тот хочет убить ее деятельность. Человек, в котором убита деятельность мысли, может сделаться хитрецом, плутом, но во всяком случае остается тупоумным. Хитрость, к сожалению, никак не может заменить собою ума. Часто встречаются хитрецы не только между идиотами, даже между сумасшедшими. Некоторые породы четвероногих животных также отличаются значительною степенью хитрости. Если бы они могли заменить собою человека, обладающего рассудком, очень легко бы обойтись без людей с рассудком, который укрепляется только деятельностью мысли, иначе сказать, только стремлением к истине. Тогда легко можно было бы и отрицать необходимость истины. Но, к сожалению, лисица точно так же неспособна к отправлению человеческих дел, как и осел, хотя она гораздо хитрее осла. К сожалению, хитрый идиот точно так же неспособен к рассудительным поступкам, как и просто добродушный идиот. Потому горькая необходимость принуждает сказать, что рассудок в человеке необходим для существования гражданского общества, которое очень быстро разрушается, как скоро в нации ослабевает сила рассудка. Быть противником рассудка, иначе сказать, желать ослабить деятельность мысли, иначе оказать, мешать ее стремлению к истине,-- стремлению, без которого нет деятельности мысли, нет и рассудка, может только человек, или сам не понимающий, чего он желает, или желающий разрушения гражданского общества и превращения своей страны в землю троглодитов-пигмеев, которых били не только люди, но и журавли.
Но довольно о том, можно ли отделять воттоос о мыслях от вопроса о людях и полезны ли споры между людьми. Остается нам рассмотреть третье и последнее из тех оснований, которые выставляются людьми, порицающими оборот, принятый в последнее время полемикою "Русского вестника" и его противников. Нам говорят: "полемика, относящаяся к лицам, заслуживает порицания потому, что отвлекает внимание публики и литераторов от вопросов об идеях,-- вопросов, гораздо важнейших". Это возражение, по всей справедливости, могли бы мы оставить без всякого внимания как совершенно неуместное. Каждый сам лучше других чувствует, что для него важно, и если бывают случаи, в которых основательные писатели считают делом нужным, а образованные читатели -- делом для себя интересным спор о лицах, то, по всей вероятности, можем мы предположить, что не совершенно безрассудно думают в этих случаях люди, которые во всех доугих случаях оказываются людьми умными и основательными. У нас, к сожалению, очень сильна несчастная привычка предполагать, не разобрав хорошенько дела, что человек, который поступает не совсем так, как именно мне нравилось бы, непременно ошибается; а того не хочу я подумать, что дело, которым этот человек занимается, ему, быть может, знакомее, нежели мне, да и сам он, быть может, умнее, и быть может, даже и честнее меня. Не приходит обыкновенно мне в голову подумать, что прежде, нежели порицать его, я мог бы посоветоваться с ним, и, быть может, совет его не только удержал бы меня от порицания, направленного против него,-- порицания, которым обнаруживается лишь мое собственное невежество, но и помог бы мне в собственных моих делах, быть может, довольно запутанных и, быть может, нуждающихся в пособи" добрым советом со стороны людей умных. Все эти соображения, говорим мы, могли бы служить достаточною причиною оставить без всякого ответа тот упрек, на котором мы остановились. Но так как мы уже приняли на себя обязанность доказать порицателям нового оборота, принятого полемикою "Русского вестника" и его противников, что сомнения, ими питаемые об этом деле, возникли у них единственно от незнания дела, то скажем два-три слова о том, почему личные споры не могут отвлечь внимания от споров за идеи. Для этого довольно будет вспомнить, каким образом обыкновенно возникают споры о лицах. Они возникают, как мы сказали, и притом возникают необходимо, из споров за идеи, как дополнение споров за идеи, имеющие целью окончательно разъяснить и утвердить результаты, доставленные предшествующим спором об идеях. Служа, таким образом, только необходимым средством для достижения цели, спор о лицах прекращается сам собою, как скоро цель достигнута, и во все то время, пока продолжается, не ослабляет, а поддерживает внимание, обращенное на источник и главный предмет спора, именно на первоначальный вопрос об идеях. Обыкновенно исследование идеи принимает в это время даже особенную глубину, потому что не все же силы партии заняты бывают спором против лиц, и так как интерес к предмету спора достигает в это время особенного развития, то силы, остающиеся свободными, с удвоенною ревностью обращаются к исследованию идеи.
Так, например, в то самое время, когда одна часть сотрудников "Русского вестника" занята была спором против лиц, другая часть сотрудников этого журнала с большею ревностью, нежели когда-нибудь, занималась разъяснением основных идей, подавших повод к спору,-- и результатом таких исследований явились две превосходные статьи гг. Соловьева и Забелина,-- статьи, которые, по своему ученому достоинству, имеют высокую цену и независимо от своих полемических отношений. Они могут, кажется, послужить очень достаточным доказательством, что спор о липах нимало не повредил исследованию идей, а, напротив, усилил его энергию и добросовестность.