II.
Отъ Зябликова Далевичу.
26 сентября.
"Прежде всего, не сердись, дорогой, что я такъ медлилъ съ отвѣтомъ: мнѣ не хотѣлось писать тебѣ, не исполнивъ всѣхъ твоихъ порученій. Милый мой, я все сдѣлалъ, что отъ меня зависѣло, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить твое ужасное положеніе -- но ты самъ знаешь, какъ трудно, какъ безконечно трудно достать такую громадную сумму! Посылаю тебѣ восемьдесятъ рублей; это -- капля въ морѣ, я понимаю, но это только такъ, на первый разъ, но сердись. Можетъ быть, и удастся сдѣлать что-нибудь... потерпи. А тетка твоя... Впрочемъ, разскажу все подробно. Третьяго дня я одѣлся понаряднѣе (знаешь мой лохматый сюртукъ, съ бархатнымъ воротникомъ, пріобрѣтенный по случаю,-- онъ еще очень свѣжъ) и пошелъ на Моховую. Было около часу дня оно, можетъ быть, и неловко въ такой часъ, ну, да вѣдь это по дѣлу. Не безъ трепета позвонилъ я, вошелъ, лакей доложилъ, вернулся, растворилъ двери въ залу... Я оправился передъ зеркаломъ (видъ у меня былъ торжественный, но смущенный) и рѣшительно вошелъ въ залу. Тамъ, натурально, никого не было "Баронесса въ голубой гостиной",-- подсказалъ мнѣ лакей. Я направился туда, откуда раздавались голоса... (ты замѣчаешь, что я беллетристики подпускаю -- что дѣлать! Ты знаешь мои экскурсіи въ эту область: перо само такъ и просится "рисовать"). Голоса эти меня, признаюсь, очень смутили, на счетъ свѣтскости я вѣдь того... А входить въ комнату, гдѣ цѣлое общество -- это прямо мука: руки -- связаны, глаза не видятъ... либо на пуфъ какой-нибудь наткнешься, либо ногу отдавишь хозяйскую, не такъ поклонишься, не съ того начнешь. Ну, такъ вотъ -- пошелъ я; баронесса сидитъ въ углу, на маленькомъ диванчикѣ, около нея развалился въ креслахъ сынокъ ея, а на пуфахъ тутъ и тамъ какіе-то незнакомые молодые люди... (Впречомъ, ихъ, въ сущности, только двое было -- мнѣ такъ со страху показалось, что больше). И такъ пуфы эти стоятъ, что никакъ къ теткѣ твоей не пройти! Ну, остановился я въ дверяхъ, подумалъ, а потомъ махнулъ рукой (мысленно) и бухъ прямо къ ней, "очертя голову", какъ говорится. Зацѣпилъ офицера, о чью-то шкуру споткнулся (звѣрь какой-то на полу лежалъ, коверъ этакій)... а все же до баронессы достягъ! Ну, а потомъ выбираться сталъ, натурально задомъ, чтобы къ дамѣ спиной не повернуться, и, конечно, опять за треклятую шкуру споткнулся. Расклнялся съ прочими, сѣлъ. А они всѣ молчатъ -- и тетка молчитъ и смотритъ съ этакимъ благосклоннымъ удивленіемъ, а у братца твоего глаза какъ бы смѣются... Положеніе отчаянное! Однако, она же и выручила -- заговорила о чемъ-то. Я, натурально, поддакивалъ. Ну, потомъ гости встали, откланялись... Тутъ ужъ ко мнѣ вернулась бодрость; сталъ я говорить. Она, какъ дама свѣтская, внимательно слушала, не прерывала, только въ глазахъ что то прыгало у нея... Ну, да это неважно. И представь себѣ, прямо о тебѣ заговорила. Все уже знаетъ, откуда -- Богъ вѣсть. Ну, тутъ у меня всякій конфузъ прошелъ -- такъ я и запѣлъ. Она не возражала -- только вздыхала и глаза поднимала къ небу, а въ промежуткахъ какой-то флаконъ нюхала. Сержъ твой молчалъ, хмурился и усъ гладилъ.
Ну, однако, очень ужъ я беллетристикой увлекся. Короче говоря успѣха никакого. "Мои-Дье, да Мон-Дье" и "ке фо тиль ке же фасъ" -- а толку нѣтъ. А онъ рѣшительнѣе былъ: "Надѣюсь, говоритъ, что вы не по его порученію явились?" "Нѣтъ, молъ, я отъ себя". -- "Это, говоритъ, тактично съ вашей стороны: онъ знаетъ, что человѣкъ, опозорившій свою фамилію, ни на какую поддержку родственниковъ разсчитывать не можетъ". Я хотѣлъ было возразить, но онъ повторилъ какъ-то ужъ особенно рѣшительно: "И ни на что разсчитывать не можетъ". Тутъ и она заговорила... и честь фамиліи, и мятущаяся душа, и нервы, и безвѣріе, и нравственное возрожденіе... я уже не слушалъ. Что-жъ оставалось дѣлать? Такъ я и ушелъ съ носомъ...
Что до твоего второго порученія -- то ужъ тутъ за то -- полный успѣхъ. Евгенія Сергѣевна съ такимъ глубокимъ участіемъ отнеслась къ тебѣ, столько тревоги и негодованія и нѣжности было въ ея глазахъ, когда она слушала меня, что... что я, грѣшный человѣкъ, чуть не позавидовалъ тебѣ. Да что ужъ -- "чуть!" Прямо-таки позавидовалъ. Другъ мой, несчастье твое -- это что-то временное и внѣшнее, а вотъ робкіе первые лучи любви едва расцвѣтшей дѣвушки -- это настоящее счастье. Матушка ея тоже не безъ участія отнеслась, ну, поворчала немножко, конечно, но добродушно. Да, я забылъ оказать, что я, по твоему совѣту, намекалъ на нѣчто таинственное, "политическое"... выставлялъ тебя жертвой ошибки, говорилъ, что на допросахъ ты гордо молчишь, не желая выдавать дѣйствительныхъ виновниковъ, тайны которыхъ тебѣ извѣстны... Вообще же говорилъ смутно -- загадками, намеками... Знаешь, это очень, очень подѣйствовало на нее -- теперь ты герой въ ея глазахъ. А когда я передалъ ей (въ отсутствіе ея матушки), что она "передъ Богомъ" остается твоею невѣстой, глаза ея вспыхнули, все лицо засвѣтилось какимъ-то внутреннимъ свѣтомъ... Милый, какъ ты счастливъ!
Однако, кончаю. Ерченкова не видалъ
Твой Миша".
III.
Отъ Далевича Зябликову.