29 сентября.
"Наконецъ-то ты собрался написать! Неизреченное тебѣ спасибо за восемьдесятъ рублей. О, это великая дань дружбы. Еще только тысяча шестьсотъ двадцать -- и дѣло въ шлицѣ. Говоря серьезно, эти гроши очень посмѣшили меня -- почти такъ же, какъ сантиментальное восклицаніе: "милый, какъ ты счастливъ!" -- А, впрочемъ, и на томъ спасибо: отъ другихъ и этого не дождешься.
Твое письмо такъ... талантливо, что мнѣ трижды пришлось перечитать его, чтобы сдѣлать опредѣленный выводъ. Все сводится, значитъ, къ тому, что съ теткой неблагополучно, а съ невѣстой -- благополучно? Послѣднее меня радуетъ, хотя въ настоящій моментъ удача съ родственниками была бы много пріятнѣе, такъ какъ синица въ рукахъ предпочтительнѣе журавля, сирѣчь приданаго, въ небѣ... Вижу, отсюда вижу твою гримасу, о, невиннѣйшій и добродѣтельнѣйшій изъ друзей! Тебѣ непонятно, что можно любить дѣвушку и не болѣть въ то же время гражданской скорбью по поводу того, что за ней дадутъ приданое. Вы, возвышенные идеалисты, иначе смотрите на это; любовь -- о, это такое "чистое" чувство! Приданое... фи! И, однако, обнимая невѣсту правой рукой, лѣвой не отталкиваете вы этого призрачнаго приданаго, а съ благочестивыми, сокрушенными вздохами прячете его въ карманъ. Ну, а мы не находимъ этой комедіи необходимой и говоримъ открыто: насъ радуетъ, насъ дѣлаетъ счастливѣе мысль, что дѣвушка, которую мы введемъ въ свой домъ, принесетъ съ собой деньги -- этотъ могучій стимулъ человѣческаго счастья. Повторяю: отказъ тетки (я ожидалъ его, тѣмъ болѣе, что никогда не увлекался твоими дипломатическими способностями) въ данный моментъ мнѣ весьма чувствителенъ, и досада моя не смягчается тѣмъ, что "она любить": эта любовь не даетъ мнѣ свободы... Жалѣю, что я не оффиціальный женихъ ея -- была бы искра надежды разжалобить ея ворчливую маменьку. А теперь жди, да ограничивайся сантиментальными вздохами.
Кстати: эту миссію, миссію "къ ней" ты выполнилъ недурно. Только не слишкомъ ли поэтически рисуешь ты ея образъ? Мнѣ это лестно, конечно, но боюсь за тебя...
Не забывай о Ерченковѣ: слѣди, отражай, дабы охранять меня и ее. Мнѣ вручили обвинительный актъ; все гладко и даже какъ будто вѣрно, а въ сущности... а, впрочемъ, "кладу печать молчанія на уста". Судъ -- мѣсяца черезъ два, не раньше. Хорошо бы недѣли за двѣ -- за три достать деньги, внести, освободиться изъ подъ стражи -- и закрѣпить узы тамъ... тамъ, гдѣ сіяетъ ея образъ. А то судъ можетъ многое испортить. Надѣюсь, впрочемъ, что и тогда ты оставишь и ее, и маменьку въ блаженномъ невѣдѣніи.
Сейчасъ получилъ письмо отъ нея -- сантиментальное, но милое: "дорогой другъ" и пр. Отвѣчу въ томъ же духѣ.
Прощай. Не почивай на лаврахъ, добывай денегъ. Продай мои книги, заложи все, что можно -- мое и свое. Отдамъ. Торопись, время не ждетъ.
Твой Викторъ".
IV.
Отъ Евгеніи Сергѣевны Далевичу.