Очевидно, что при крайнем развитии одного из двух элементов, другой неизбежно должен обратиться в призрак. Читая несколько строк далее, мы убеждаемся, что именно это и происходит с началом свободы. Г. Соловьев возвращается к вопросу: каким образом другие существа могут быть для меня целью и я для них? или каким образом чужое благо может быть вместе и моим? Этот вопрос, говорит г. Соловьев, получил уже новое определение; это благо "определилось уже как благо общественное, дающее содержание жизни и деятельности лиц, под необходимым условием их единства, или как такое, относительно которого все суть одно. Этим устранено личное, субъективное начало нравственности в его исключительности и отвлеченности,-- личная нравственность признана лишь как внутренняя сторона нравственности общественной; этика субъективная признана как нераздельная составная часть этики объективной" (стр. 135).
И так, устраняется личное доброжелательство, личная любовь, самоотвержение в частной сфере; все должно быть сосредоточено на обществе, как едином целом. Этого требует полнейшее развитие общинности. Последняя до такой степени мало допускает развитие индивидуальности, что она посягает на самую внутреннюю, заветную ее святыню, на субъективную нравственность, которая отныне лишается всякого самостоятельного значения и объявляется только внутреннею стороною нравственности общественной. Но ведь это значит уничтожить свободу в самом ее корне, а вместе с тем уничтожить и самую нравственность, которая немыслима без свободы. Безусловный нравственный закон обращается именно в лицу, в его внутренней свободе, к его совести, и на него налагает свои требования, а не на бесплотный призрак общества, как целого. И человек никогда не в праве отречься от безусловной самостоятельности своего личного нравственного суждения. Как скоро он внутренний голос совести превращает в орган общественного сознания или общественных потребностей, так он перестает быть свободным, следовательно и нравственным существом. Он тем самым уничтожает источник всякой нравственности, ибо источник нравственности лежит не в обществе, а во внутренней свободе лица. Общество имеет свои цели и свои задачи, в исполнении которых оно руководится также нравственным законом; но область чистой нравственности есть область личная, где верховное решение принадлежит не внешней власти, а внутренней свободе. Отсюда высокое значение свободы совести. Она ограждает лице от вторжения общества в его внутреннюю жизнь. Поэтому субъективная этика никогда не может быть устранена и заменена этикою объективною. Она составляет самое основание объективной этики; последняя является только ее восполнением.
При таком взгляде на высшую цель человечества, полемика г. Соловьева против того, что он называет отвлеченными началами объективной нравственности, может вести лишь к полному отрицанию свободы. Самостоятельность отдельных сфер отвергается; требуется их безусловное подчинение общей нравственной цели. Эта полемика ведется опять в двояком направлении: с одной стороны против начал чисто экономического союза, представляющего материальную сторону общественного быта, с другой стороны против начал чисто юридического союза, осуществляющего в себе формальный или отвлеченно-общий элемент общежития.
Г. Соловьев не рассматривает однако экономическое общество, как союз, действительно существующий отдельно от других. Его критика обращается против учений, полагающих единственною целью человечества материальное благосостояние. Здесь он имеет в виду главным образом социалистов, хотя он мимоходом упоминает и об экономистах, которые стоят на той же почве. По уверению г. Соловьева, коренной грех социалистов состоит в том, что они всю деятельность человека ограничивают стремлением к материальным благам. Хотя некоторые из них допускали нравственные интересы и давали даже в своей системе известное место религии, но они видели в ней не более как придаток, или средство для осуществления материальных целей. С их стороны это было только непоследовательностью (стр. 142). Старание социалистов слить духовное общество с экономическим г. Соловьев называет даже нелепою попыткою, которая могла привести только к комическим результатам (стр. 421 прим.).
В доказательство своего взгляда на сущность социализма, он ссылается на провозглашение прав материи последователями
"В апофеозе материи, или внешнего природного начала, говорит г. Соловьев, выражается и все положительное значение и вместе вся ограниченность социализма. Материя действительно имеет права, и прямое, открытое их признание стояло на очередь. Но провозглашать исключительно права природного начала, забывая о праве других элементов существа человеческого, есть величайшая, неправда и без всякого сомнения, эта неправда составляет коренной грех социализма" (стр. 154--155).
Г. Соловьев весьма хорошо доказывает, что такого рода воззрением не возвышается, а унижается человек, и что самое материальное благосостояние, которого ищут социалисты, немыслимо без начал права. Только во имя справедливости можно требовать более равномерного распределения жизненных благ, справедливость же есть начало юридическое, а не экономическое. Вследствие этого, оказывается логическая необходимость от экономического союза перейти к союзу юридическому (стр. 145--152).
Вся эта полемика основана на каком то странном недоразумении. Действительно, социалисты устремляют свое внимание преимущественно на экономическую сторону общественного быта; но это происходит оттого, что здесь они видят главное зло, которым страдают современные общества. Французская революция разрушила старый порядок, провозгласила свободу и равенство; личная зависимость исчезла; все граждане получили орнакие права перед законом. Но что же из этого вышло? Улучшилось ли положение народной массы? Ответом служат ужасающие картины бедствий рабочего класса; они показали всю ту бездну зла, которому подвергается современное человечество. Отсюда социалисты заключили, что одних политических реформ недостаточно; нужны реформы экономические. Но они предъявляли свои требования не во имя стремления к материальным благам, а во имя высших прав человека. Не одни только непоследовательные умы, а самые основатели школы, которые глубже других взглянули на предмет, не только выставляли на своем знамени высшие нравственные начала, но возвещали даже новую религию. И какую? религию всеобщего братства людей. Чтобы убедиться в этом, стоит развернуть Новое-Христианство Сен-Симона, которое этот зачинатель социалистического движения сам признавал высшим своим произведением. И если ученики Сен-Симона провозгласили, в виде догмата, восстановление материи, то они делали это вовсе не потому, что они считали ее исключительным предметом поклонения, как утверждает Соловьев, а потому что они видели в ней начало, которое доселе было подавлено, но которое должно стоять наряду с другими. Замечание г. Соловьева, что материя действительно имеет права, и что прямое, открытое их признание стояло на очереди, есть полное оправдание Сен-Симонистов. Точно также и формула Сен-Симонистов: "каждому по способности и каждой способности по ее делам", выражает собою юридическое начало справедливости и весьма недалеко отстоит от той, которую, как увидим далее, предлагает сам г. Соловьев. Даже коммунисты, самая крайняя из всех социалистических сект, во главе своего учения ставят начало братства. В чем состоит ваша наука? спрашивает Кабе. В братстве. Какое ваше начало? братство. В чем состоит ваше учение? в братстве. "Да, мы утверждаем, что братство содержит в себе все, для мудрых, также как и для пролетариев, для Академии, также как для мастерской; приложите братство ко всему, выведите из него все его последствия, и вы тем самым разрешите все вопросы". Учение самого г. Соловьева опять же весьма недалеко от этой теории. Наконец, и Прудон подверг критике существующий порядок не во имя материальных целей, а во имя высшей правды, которая, но его мнению, должна с помощью его системы водвориться в человечестве.
Грех социализма, по крайней мере в высших его проявлениях, единственных, имеющих сериозное теоретическое значение, состоит вовсе не в том, что он отвергает нравственные начала и ограничивает дели человека материальным благосостоянием, а напротив, в том, что он, подобно г. Соловьеву, хочет подчинить нравственным началам всю экономическую сферу, а это прямо ведет к уничтожению свободы человека. Экономическая область имеет свои собственные законы, которые нельзя безнаказанно нарушать. Здесь, как замечает в ором месте и г. Соловьев (стр. 149), по самому существу дела господствует индивидуализм; здесь открывается поприще для личной свободы, для личной деятельности и для личных отношений. А так как с этим связано все, что дорого человеку, и свобода, и обеспеченность права, и ограждение труда, и благосостояние семейства, и прочность материального быта, одним словом, вся совокупность частной жизни, составляющей неотъемлемую и неприкосновенную область лица, как разумно-свободного существа, то понятно, что всякое посягательство на эту сферу пробуждает трепет во всех частях общественного тела; понятно, что при появлении социализма, общество ополчается в защиту своих вечных основ. С другой стороны, самый этот отпор возбуждает ожесточенную вражду социалистов, которые только в разрушении существующего общественного строя видят возможность осуществить свои идеалы. Братство превращается в дикую ненависть; невинные мечтатели становятся свирепыми разрушителями; всякие высшие начала забыты; разнуздываются все человеческие похоти, которые посылаются на смертный бой с установленным порядком. Таковы явления, которые у нас на глазах. В них следует видеть извращение социализма, свидетельствующее об его глубоком нравственном упадке, при чем однако нельзя не признать, что это извращение составляет только последствие радикального противоречия между фантастическим идеалам и условиями действительного общества. На указание этого противоречия должна быть направлена научная критика. Полемика же г. Соловьева бьет совершенно мимо.
Если г. Соловьев хотел подвергнуть критике исключительно экономические начала, то надобно было обратиться не к социалистам, а к экономистам. Последних можно, пожалуй, найти виновными в том, что изучая специальную науку, они имеют в виду именно ее, а не что-нибудь другое. Однако и они не отвергают высших нравственных начал; они утверждают только, что в экономической области господствуют не нравственные, а экономические законы. За это на них нападают так называемые социалисты кафедры, которые, подобно г. Соловьеву, смешивают нравственные начала с экономическими. Имеет ли эта полемика какое-нибудь сериозное основание, об этом здесь не место говорить; мы полагаем, что в ней нет ничего, кроме путаницы понятий. Мы упомянули об ней, единственно потому что она представляет новое подтверждение факта, что теоретики социализма вовсе не отвергают нравственных и юридических начал, а напротив, во имя этих начал, хотят перестроить весь экономический порядок, на котором зиждутся человеческие общества.