Сообразно с выведенною выше нравственною формулою, г. Соловьев высшею целью практической деятельности полагает организацию всех живых существ в царство целей, то есть, устройство нормального общества. Вследствие этого, задача объективной этики заключается в определении условий этого нормального общества, как высшего практического идеала.
Заметим, что такая задача может быть поставлена только обществу людей, а отнюдь не всех живых существ, как говорит г. Соловьев, и еще менее всех вещей, как последовательно должен бы был сказать г. Соловьев. Животным, растениям и минералам идеальной цели указать нельзя.
Что касается до человеческого общества, то оно существует на деле; но как действительный факт, оно весьма далеко от идеала. Вследствие этого, эмпирическое воззрение, отправляющееся исключительно от фактов, не признает идеальных) целей общежития. Г. Соловьев весьма справедливо возражает против такого взгляда, доказывая во первых, что общество в известной мере есть произведение своей собственной сознательной деятельности, которая управляется целями, и во-вторых, что развитие общества еще не кончено, а потому будущее представляется не действительным фактом, а идеалом, к которому стремится общество.
В чем же состоит этот общественный идеал и чем он определяется? Идеал, говорит г. Соловьев, указывает то, что должно быть, а следовательно может быть, ибо нелепо требовать невозможного; а так как должное вообще определяется нравственным началом, то всякий социальный идеал заключает в себе применение нравственного начала к существующему обществу. Таким образом, мы имеем двое данных: с одной стороны, нравственное начало, как чисто разумное требование, с другой стороны, действительное общество, как эмпирический факт. Взятые в отдельности, эти два элемента не удовлетворяют требованиям практического разума, ибо нравственное начало само по себе не действительно, а действительное общество само по себе не нравственно. Общественный же идеал указывает способ их взаимно действия: формальное нравственное начало, осуществляясь в действительном обществе, должно сделать его нормальным, а само должно стать в нем действительным; иными словами, сообщая ему идеальную форму, оно должно получить от него реальное содержание. А так как существует одно только формальное требование нравственности, именно, чтобы все составляли цель каждого и каждый составлял цель всех, то и социальный идеал может быть только один; разнообразие идеалов зависит лишь от неполноты применения нравственного требования к действительному обществу. Последнее состоит из различных элементов, вследствие чего является возможность дать первенство тому или другому, упуская из виду остальные. Отсюда различные идеалы, из которых каждый носит на себе отвлеченный характер и представляет таким образом отвлеченное начало объективной нравственности (стр. 130--131).
Таково воззрение г. Соловьева. Не легко объяснить себе, каким образом оно вяжется с его основными взглядами. Мы имеем тут два противоположные начала, отвлеченно-общее и частное, одно дающее форму, другое -- содержание общежитию. В силу принятой г. Соловьевым схемы, требуется свести эти противоположности к единству, что возможно сделать, либо возводя их к единству основы, либо сочетая их в единстве цели. Здесь, где речь идет об идеале, уместен только последний способ. А так как содержание деятельности составляет именно разнообразие целей, то можно ожидать, что конечная цель будет соглашением этого разнообразия, при чем отвлеченно-общее начало даст форму для их объединения, то есть, нормальный способ свести их к единству. Между тем, в идеале г. Соловьева выходит вовсе не то. У него частный элемент совершенно исключается из конечной цели, которая полагается единственно отвлеченно-общим началом. Цель должна быть одна, говорит г. Соловьев; общество не может иметь зараз двух определяющих начал, двух высших целей" двух господствующих интересов; оно не может служить двум господам (стр. 149). Г. Соловьев объявляет даже нелепостью существование двух высших целей, и на этом основании требует, чтобы высшая цель ничем не была ограничена, как будто высшая цель непременно должна быть односторонняя и не может состоять в гармоническом сочетании всех отдельных жизненных целей. Вследствие такого взгляда, частный элемент теряет всякую самостоятельность; он низводится на степень страдательного орудия, или простого средства для осуществления отвлеченно-общего закона.
Это воззрение на общественный идеал, как на возможно полное осуществление нравственного закона в действительном мире, не раз появлялось в истории философии. В новейшее время его развивал Фихте, особенно во вторую эпоху своей деятельности, и притом с какою неимоверною энергиею и последовательностью! Что значат робкие шаги г. Соловьева перед этим исполинским подвигом человеческого ума? За Фихте тем же путем шли Фридрих Шлегель и Шлейермахер. Г. Соловьев, сам того не подозревая, вместо того чтобы подвергнуть критике отвлеченные начала и свести их к единству, неожиданно становится на стороне отвлеченнейшего из отвлеченных начал и идет по стопам отвлеченнейших из отвлеченных философов. К этому привело его добросовестное признание нравственной формулы Канта. Именно опираясь на эту формулу и признавая ее единственным разумным началом человеческой жизни, Фихте и его последователи поставили осуществление нравственного закона идеальною целью человеческого развития.
Не смотря, однако, на всю громадную силу ума и таланта, которая была положена на эти односторонние попытки, они остались тщетными, потому что это воззрение противоречит природе вещей. Подобно тому, как каждое отдельное лице составляет самостоятельное целое и никогда не может быть низведено на степень простого средства, что, однако, не мешает общественному единству, следует признать, что и отдельные сферы человеческой жизни имеют собственные, самостоятельные цели, а потому не могут и не должны быть низведены на степень простых средств. Так, знание -- само себе цель, а не только средство для осуществления нравственного закона. Об искусстве и говорить нечего; это признано всеми, кто имеет об нем понятие. Наконец, даже материальные наслаждения не могут считаться только средством, но составляют отчасти и цель человеческой жизни, ибо человек не есть чистый дух, а имеет материальную сторону, которая должна быть удовлетворена. С своей стороны, нравственный закон вовсе не воспрещает преследования этих целей, лишь бы оно не нарушало нравственных требований. Как закон формальный, он не определяет содержания деятельности, а подчиняет ее только известной норме и полагает ей границы, из которых она не должна выходить. Нравственный закон говорит, что человек должен быть целью, а не средством; человек же имеет разнообразные стремления и способности, которые все требуют удовлетворения. А только это разнообразие целей дает полноту общественной жизни, тогда как обращение их в простые средства для осуществления отвлеченно-общего закона наложило бы на общество мертвящую схему, которая сделала бы его невыносимым для живого человека.
Мало того: нравственный идеал не может даже быть целью общества, как целого. Прежде всего заметим, что сам по себе, нравственный закон вовсе не есть идеал; это -- не цель, которая должна быть достигнута когда-нибудь в отдаленном будущем, а безусловное требование, имеющее силу всегда и везде. Исполнение же этого закона, всегда и всеми людьми, можно, пожалуй, назвать идеалом, но это -- идеал неосуществимый на земле, ибо природа земного человека, как известно, этого не дозволяет. Сам г. Соловьев, как было приведено выше, говорит, что идеал указывает то, что должно быть, а следовательно может быть, ибо нелепо требовать невозможного; но он ограничился выражением требования и не потрудился показать возможность его осуществления. Другие же, более точные мыслители, которые ставят целью человечества осуществление нравственного закона, прямо признают, что к этой цели можно только более или менее приближаться, вследствие чего они полагают эту цель в бесконечности, между тем как г. Соловьев считает бесконечное развитие просто бессмыслицею (стр. 395). Во всяком случае, эта задача может быть целью лишь для отдельных лиц, а никак не для общества, ибо нравственное требование предъявляется именно лицу, как свободному существу, и самое исполнение требуется от его свободы. Если бы общество вздумало взять эту задачу в свои руки и заставлять своих членов исполнять нравственный закон, то этим самым уничтожилась бы нравственная свобода человека, а с тем вместе исчезла бы нравственность, которой необходимое условие заключается в свободе. Это была бы ужаснейшая тирания, какую можно себе представить. К этому, волею или неволею, приходят все мыслители, которые ставят осуществление нравственного закона задачею общества, в том числе, как увидим, и г. Соловьев, хотя он, с весьма похвальным намерением, всячески старается согласить свое требование с свободою лица.
Г. Соловьев признает личность и общественность, или общинность, как он выражается, двумя, хотя полярно противоположными, но равно необходимыми элементами всякого общежития. Один из них представляет содержание, другой форму или связь общежития. В своей односторонности и исключительности, эти элементы друг друга уничтожают, и это ведет к уничтожению самого общества. Поэтому, полного осуществления, как общинности, так и индивидуализма, мы нигде не находим; оно невозможно. Нормальное же общество может возникнуть только из сочетания обоих, что дает отдельному лицу всеобщность идеи, а общественному началу полноту действительности. "Другими словами, говорит г. Соловьев, основное условие нормального общества заключается в полном взаимном проникновении индивидуального и общинного начала, или во внутреннем совпадении между сильнейшим развитием личности и полнейшим общественным единством, ибо только такое совпадение удовлетворяет формальному нравственному требованию, чтобы каждый был целью всех (начало индивидуализма) и вместе с тем и тем самым, чтоб все были целью каждого (начало общинности)" (стр. 135).
На следующей странице г. Соловьев опять повторяет, что в нормальном обществе сильнейшая индивидуальность должна совпадать с полнейшею общинностью, и что в этом состоит существо свободной общинности, составляющей идеал общежития. Но что означают эти выражения? Г. Соловьев перед этим объяснял нам, что сильнейшее развитие индивидуальности ведет к отрицанию обшинности, а полнейшее развитие общинности ведет к отрицанию индивидуальности, что впрочем ясно само по себе. Каким же образом эти начала теперь совмещаются, не ограничивая друг друга, а напротив, развиваясь до самых крайних своих пределов? Что за чудо совершает слово свободная общинность? Понятое таким образом, не есть ли это начало тоже самое, что квадратный круг, то есть, пустой звук, который должен ласкать слух читателя, не представляя ему никакого определенного смысла?