Что г. Соловьев стоит на той же почве, что у него господствует тоже смешение понятий, как и у социалистов, это видно из того решения вопроса, на которое он указывает. Примирение противоречия между личным и общественным началом, говорить он, "возможно только в том случае, если в личности, помимо материальных, внешних интересов, будет находиться другое, чисто человеческое начало, которое позволяет человеку освободиться от влечений внешней природы, позволяет ему самому, добровольно и сознательно, ограничить свой субъективный интерес в пользу всех. Такое ограничение, как совершаемое свободно самим лицом, такое самоограничение лица очевидно не будет уже подавлением личности, а напротив, проявлением ее высшей, внутренней силы" (стр. 153--154).
До сих пор все идет отлично. Чего лучше, как предоставить нравственную деятельность на пользу ближнего свободному самоограничению лица? Но мы читаем несколько строк далее, и дело принимает совершенно иной оборот. Во имя чего совершается это самоограничение? спрашивает г. Соловьев. Очевидно, не во имя интереса, а во имя долга. "Но мой долг есть право других". Чужой интерес, сам по себе для меня нисколько не обязательный, становится для меня обязательным, как признанное мною право. Отсюда опять необходимость перейти от материальной области интересов к формальной области права, от экономического элемента общества к элементу юридическому (стр. 154).
Тут очевидно происходит смешение нравственного долга с юридическою обязанностью. Нравственный мой долг вовсе не есть право других; это -- внутреннее решение моей совести. Я нравственно обязан помогать бедным, но бедные не имеют права ничего от меня требовать. Уже 1800 лет тому назад раздался голос, который говорил людям: "аще хощешь совершен быти, иди, продаждь имение и даждь нищим". Всякий, кто поступает по этому наставлению, исполняет нравственный долг, обязанность идти в возможно большему совершенству; но если бы кто вздумал утверждать, что нищие имеют право на мое имение, и если бы общество, в силу этого начала, вздумало установить закон, принуждающий меня в раздаче имения нищим, то это было бы невыносимым притеснением, и всякая свобода бы исчезла.
Совершенно иной характер имеет долг в области права. Если я принял на себя долг в юридическом смысле, например уплату известной суммы денег, и не исполняю своего обязательства, то меня могут к этому принудить, могут продать мое имение, пожалуй даже посадить меня в тюрьму, и никто не сочтет это за беззаконное притеснение. Напротив, такой закон признается ограждением свободы.
По-видимому, г. Соловьев не совсем себе выяснил тот факт, что право сопровождается принуждением. Иначе он не указал бы на такого рода исход, как на высшее осуществление свободы. Свободное самоограничение в пользу других давно известно людям. Само Божество сходило на землю, чтобы проповедывать его слабому человечеству. Большего авторитета мы в будущем, конечно, не дождемся. А между тем, разрешения экономических задач от этого не последовало. Люда сохранили свою свободу, но сохранили и неразрывно связанное с нею право следовать, по своему изволению, как нравственным требованиям, так и внушениям эгоизма. Иное дело, если бы нравственное предписание превратилось в юридическое. Был ли бы через это подавлен эгоизм, в этом позволительно сомневаться; но наверное была бы подавлена свобода, а вместе с свободою исчезла бы и самая нравственность. Принудительная нравственность есть безнравственность, ибо она отрицает то условие, которое дает ей возможность существовать.
Такое смешение права с нравственностью тем менее оправдывается. что далее г. Соловьев, переходя от экономического общества к юридическому, дает праву чисто отрицательное значение. Г. Соловьев определяет право как свободу, обусловленную равенством (стр. 165), определение далеко не точное, ибо не только возможно, но и в действительности везде существует право и взаимное признание прав при неравенстве лиц. Правда, г. Соловьев оговаривается ниже, что равенство может относиться лишь к тому, что у всех есть общего, а именно, к тому, что все одинаково суть свободные существа. Но правом определяются не только свойства лиц, как свободных существ, а также и множество других отношений, зависящих от различия пола, возраста, общественного положения и т. д.; следовательно, невозможно утверждать, в виде общего начала, что право непременно обусловливается равенством. Как бы то ни было, но г. Соловьев признает, что право выражает собою только отрицательную сторону нравственного закона, требование, чтобы лице не служило только средством для другого. Положительная же сторона нравственности, содействие другим и соединение целей, остается вне его сферы (стр. 167) Поэтому и справедливость, которая соответствует принципу права в природе человека и представляет низшую степень добродетели, ограничивается отрицательным требованием никого не обижать (neminem laedere), тогда как высшая и положительная степень добродетели дается в симпатии или любви, в силу которой каждый не ограничивает себя другим, а соединяется внутренно с другим, имея в нем свою положительную цель (стр. 168).
Такое понимание права, как чисто отрицательного отношения, встречается не раз в истории мысли. Между прочим Шопенгауэр, которым по-видимому руководился г. Соловьев в развитии своих юридических понятий, прямо говорит, что положительное понятие есть неправда, то есть, вторжение в область чужой воли, а право является только как отрицание неправды. Но такой взгляд опровергается уже самым определением права. Право есть явление свободы, а свобода в юридической области есть начало совершенно положительное, ибо из нее вытекают и собственность и обязательства. Что право не ограничивается отрицательным предписанием никого не обижать, ясно из существования договоров, которые имеют в виду соединение вол и целей.
В другом месте г. Соловьев признает однако за справедливостью и положительное значение, выражающееся в формуле: "воздавать каждому свое" (suum cuique tribuere). Но в этом положительном значении, по уверению г. Соловьева, справедливость "очевидно ничто иное как форма любви и форма совершенно необходимая"(!). Основание, в силу которого мы делаем добро другим, есть любовь, но способ приложения не определяется любовью, как безусловным началом, а зависит от неравного достоинства лиц. Это и есть равенство пропорциональное, начало справедливости, которая таким образом является формою любви (стр. 192).
И тут нельзя не видеть совершенного извращения обоих начал. Формула: "воздавать каждому свое" есть требование чисто юридическое, а отнюдь не приложение нравственного начала любви. Это явствует из самого анализа главного, заключающегося в ней понятия. Свое есть то, что принадлежит лицу, а то, что принадлежит лицу, определяется "правом, а не любовью. Следовательно, эта формула вытекает прямо из юридического начала. Можно оказать полную справедливость лицу, к которому мы не питаем ни малейшей любви. Достаточно пойти в суд, чтобы в этом убедиться. С своей стороны, любовь отнюдь не руководится справедливостью; она отдает себя не по заслугам, а помимо заслуг. Наибольшей любви требуют нередко именно те, которые всего менее ее заслуживают. Держась теории г. Соловьева, следовало бы сказать, что человек имеет право на милосердие Божие, и что Бог, спасая его, воздает ему должное. Нечего и говорить, что христианство, столь глубоко понимающее начало любви, смотрит на это совершенно иначе.
Впрочем, на другой странице, сам г. Соловьев признает, что справедливостью определяется "не столько внутреннее состояние существа, как в любви, сколько способ его деятельности, или его внешних отношений, могущих подчиняться определенному внешнему закону, так что если нельзя обязать человека иметь любовь, то можно и должно требовать от него, чтобы он действовал справедливо" (стр. 194). Но не значит, ли это признать, что эти два начала совершенно разнородны? К сожалению, у автора на разных страницах встречаются мысли, которые иногда трудно согласить.