Но оставим пока любовь в стороне и займемся юридическим началом. Социалисты являлись у г. Соловьева представителями отвлеченного экономического принципа, и против, них он вел свою полемику. Кто же является представителем отвлеченного права? Здесь мы встречаем уже не какое либо теоретическое учение, а живой союз -- государство. Достаточно этого сопоставления, чтобы показать всю искусственность, этой схемы. Отдельного или отвлеченного экономического общества, которое г. Соловьев почему то называет земством, он не мог найти в действительности, ибо экономическое общество всегда и везде управлялось и управляется началами права. Без них экономические отношения между людьми совершенно немыслимы. Поэтому там пришлось полемизировать не против чего-нибудь действительного, а против утопий; да и те надобно было понять односторонним образом, для того чтобы сделать их предметом полемики. В области же права г. Соловьев нашел действительный союз, государство, установляющее и охраняющее право между своими членами. Здесь оказался реальный предмет для критики, которую г. Соловьев и направляет против государства, стараясь показать всю недостаточность лежащих в основании его начал.

Однако и тут пришлось представить дело в совершенно неверном виде. Государство у г. Соловьева является чистым осуществлением отвлеченного права. Оно представляет собою только отрицательное единство. Оно не требует, чтобы, люди друг другу помогали, а только чтобы они не обижали: друг друга. Оно признает свободу, лиц, но не полагает им никакой общей цели. Лица соединяются здесь не в положительных своих стремлениях, а лишь в общей границе своих прав. У них нет ничего общего, кроме закона (стр. 167--169). Правда, в одном месте, г. Соловьев говорит, что государство имеет целью общую пользу, но он приводит это начало единственно с тем, чтобы показать всю его несостоятельность. Общая польза, по мнению г. Соловьева, была бы действительностью, если бы интересы всех людей были между собою согласны; но так как этого нет, то общая польза есть противоречащее себе начало. Вследствие этого, государству остается только держаться интересов большинства. Однако и последние между собою несогласны. Исходя от интереса, необходимо допустить столько партий, сколько есть различных интересов в обществе, а так как государство не может всех их удовлетворить, то ему остается только, отказавшись от всякого положительного содействия, разграничить эти интересы, не дозволять им уничтожать друг друга, и тем сделать возможным совместное их существование. Это и есть настоящая его цель (стр. 159). Но такой чисто отрицательный порядок представляет лишь, формальное условие нормального общества, не давая ему никакого содержания. Этим самым обнаруживается недостаточность государства и необходимость восполнения его высшим, нравственно-религиозным союзом, церковью, от которого оно должно получить и положительное содержание и безусловный закон (стр. 168--170, 179 и след.)

Теория чисто юридического государства, не имеющего иной цели, кроме охранения права, была некоторое время довольно распространена в науке. Ее можно найти и у Шопенгауэра, которым опять, по-видимому, вдохновлялся г. Соловьев, но которого авторитет в этих вопросах не имеет решительно никакого веса. Это учение было произведением одностороннего индивидуалистического взгляда на задачи общественной жизни. Но оно давно оставлено всеми, и теориею, и практикою, и философами и законоведами. Сам г. Соловьев, в другом месте, указывает на то, что отвлеченная философия, в лице высшего своего представителя, Гегеля, видит в государстве полное объективное осуществление абсолютной идеи (стр. 404--405). Но если так, то нельзя утверждать, что отвлеченному рационализму соответствует государство, как представитель формального или отвлеченного принципа права. Рациональная философия признает в нем, напротив, конкретный союз, осуществляющий все человеческие цели, на сколько они осуществимы общественным началом. Тоже воззрение разделяется и юристами. Что касается до практики, то она никогда и не держалась иного взгляда. Действительное государство, с первых времен своего существования и до наших дней, никогда не было чисто юридическим союзом и никогда не смотрело на себя, как на таковой. Государство всегда заботилось об общих интересах народа. Оно учреждает или поддерживает школы, дает материальные средства религиозным обществам, строит дороги, заводит благотворительные учреждения, охраняет народное здравие, содействует развитию промышленности и торговли; одним словом, кроме права и суда, всегда и везде существовала и существует обширнейшая отрасль государственной деятельности, называемая администрациею и имеющая задачею управление общественными интересами.

При этом, государство вовсе не находит особенного затруднения в выделении общего интереса из частных. Нужна значительная доля ложной логической казуистики для того, чтобы отрицать возможность существования общей пользы, на том только основании, что частные интересы друг другу противоречат. Сама логика говорит нам, что различия не исключают единства, также как и наоборот, единство не исключает различий. Практика же в ежедневных наглядных примерах доказывает нам полную возможность совместного существования обоих начал. Возьмем, например, пути сообщения, которые состоят в общем пользовании и представляют собою известный общественный интерес. Каждый житель, без сомнения, желает, чтобы дорога были проведена там, где ему удобнее; но из этого отнюдь не следует, что нельзя строить дорог. Точно также из различия взглядов на преподавание отнюдь не следует, что нельзя учреждать университеты. Простой здравый смысл, при обсуждении общественных дел, ежедневно находит возможность, путем сделок и соглашений, примирять противоположные взгляды и выводить из них нечто общее, более или менее удовлетворяющее всех благоразумных людей. Партии же в государстве, по крайней мере, там, где они имеют серьезное политическое значение, основаны не на частных интересах, а на различном понимании общих интересов, чем самым они свидетельствуют о существовании последних.

Почему же г. Соловьев, при своем несомненном даровании, вопреки логике, вопреки науке, вопреки практике, вопреки очевидным фактам, вопреки здравому смыслу, утверждает, что общая польза есть призрак и что государство может только разграничивать интересы, мешая им вредить друг другу, а отнюдь не содействовать им положительным образом? Потому что без этого вся его схема должна рушиться. Мы видим здесь живой пример чисто логической последовательности философской мысли, которая, отправившись от ложного основания, не останавливается ни перед каким, даже самым нелепым последствием. Ратуя против отвлеченных начал, и стараясь свести их к единству мистической основы, г. Соловьев и на почве общественной жизни видит все отвлечения, которые требуется связать. Он изобрел несуществующий на деле отвлеченный экономический союз, земство, который он преследует в лице социалистов. Затем ему понадобился другой, отвлеченно-юридический союз, и для этого он избрал государство, весьма основательно доказывая, что одним формальным правом не проживешь, и что для общественной жизни нужны еще иные начала. На беду, государство с первых времен своего существования было убеждено в совершенной правильности аргументации г. Соловьева, а потому оно никогда и не ограничивалось одним юридическим порядком, а всегда имело в виду цельную народную жизнь и вытекающие из нее общие интересы. Что же остается делать? Остается закрыть глаза на действительность, уподобиться тем философам, которые не считают нужным даже знать о существовании государственных учреждений, отвернуться от теории государственного права, забыть наконец самую логику, и ратовать против какого то никогда не существовавшего и никем не признанного отвлеченного юридического государства, доказывая всю его несостоятельность и требуя от него, чтобы оно добровольно возвратилось в лоно церкви и низвело себя на степень простого орудия для исполнения указанных ему свыше целей. Но ведь такая философия ничто иное как воздушный замок, который может служить разве только печальным примером тех несообразностей, до каких могут доходить даже нерядовые умы, а вместе с тем и лучшим оружием против философии в руках людей, которые видят в ней только пустословие и считают ее ветошью, давно сданною в архив.

На этом пути к подчинению юридического начала мистическому и государства церкви встречается однако еще затруднение, на этот раз уже не в фактической области, а в собственных мыслях автора. При исследовании субъективной этики оказалось, что чисто рациональным путем выводится не право, о котором даже и не было упомянуто, а безусловные нравственный закон. Г. Соловьев не только объявил себя удовлетворенным этим выводом, но и поставил его верховною целью всех человеческих союзов. Почему же в объективной этике, совершенно неожиданным для читателя образом, отвлеченно-рациональное начало осуществляется не в виде отвлеченно-нравственного союза, а в виде союза юридического, представляющего только низшую, отрицательную степень нравственности? И почему нравственность, которая была выведена из чистого разума, вдруг относится к области мистики и делается достоянием церкви?

Г. Соловьев объясняет это тем, что любовь, составляющая содержание нравственности, не может найти полного приложения ни в области эмпирической, ни в области рациональной, в первой, потому что в ней люди являются только как отдельные, случайные, преходящие существа, с бесконечно разнообразными эмпирическими целями, во второй, потому что здесь наоборот, люди представляются только как бесплотные лица. Первое не удовлетворяет любви, как всеобщему, безусловному закону, второе не соответствует любви, как живой личной силе, между тем как требуется именно соединение того и другого (стр. 181--182). Но почему же это соединение не может быть достигнуто взаимнодействием обоих начал, восполнением их друг другом? Любовь, как живая сила, составляет естественное свойство человека, рациональное же начало возводит это свойство в безусловный закон; чего же более? Никакой необходимости третьего начала отсюда нельзя вывести, и если г. Соловьев, в противоречие, с предыдущими своими выводами, изъемлет нравственность из области рационализма и относит ее к области мистики, оставив первому одно отрицательное начало нрава, то это -- решительно ничем не оправданное заключение.

Для того чтобы показать отношение религии к нравственности и в особенности к той ее форме, которая проявляется в рационализме, надобно было довести до конца критику нравственного учения Канта и рассмотреть вытекающие из нее постулаты Бога и бессмертия. Тогда действительно оказалось бы, что если живая любовь к ближним дается нам в эмпирической области, то живая любовь к Богу совершенно выходит из пределов этой области, а так как разум, с своей стороны, только указывает закон, а не установляет живого общения, то оказалась бы необходимость третьей, религиозной сферы, составляющей не единственное основание, а необходимое восполнение двух первых. Но г. Соловьев всего этого не сделал, а предпочел" одним взмахом пера изъять совершенно нравственность из области рационализма, после того как сам же он перед этим выводил ее из рационализма.

С другой стороны, при исследовании начал субъективной нравственности, надобно было показать отношение ее к праву, что опять не сделано. А между тем, в собственной критике г. Соловьева имеется для этого достаточно данных. При разборе эмпирических начал субъективной этики обнаружилось, что в ней существуют два противоположные элемента, элемент личный, эгоистический, и элемент общий, сочувствие, или доброжелательство. Но так как эмпирическая область сама в себе не содержит своего мерила, то для оценки обоих элементов потребовалось возвести их к высшему, рациональному началу. Здесь общим мерилом признан был безусловный нравственный закон. Г. Соловьев на нем становился, не показавши, каким образом из этого закона вытекает право. Между тем, при исследовании объективной этики оказалось, что и право есть выражение формального, отвлеченно-общего начала. А так как право, по верному определению г. Соловьева, составляет узаконение личной свободы, так как сущность его заключается в разграничении присвоенных отдельным лицам областей свободы, то оно очевидно представляет собою формально-индивидуалистическое начало, в противоположность чистой нравственности, в которой выражается, напротив, общая связь лиц.

И тут следовательно, в области рациональной этики, мы находим туже самую противоположность, какую мы встретили в этике эмпирической. Право соответствует началу личного интереса, которому оно дает формальное определение; нравственность же соответствует началу сочувствия и любви, которое она возводит на степень безусловно общего закона. А так как в действительности эмпирические и рациональные начала, различающиеся в теории, всегда существуют не в отвлечении, а в совокупности, то в области объективной этики, согласно двойственному определению, мы получаем два противоположных союза, один с преобладанием индивидуалистического начала, другой с преобладанием отвлеченно-общего или нравственного элемента. Первый союз есть гражданское общество, которое заключает в себе не одни экономические отношения, что немыслимо, а экономические отношения, управляемые нравом, что совершенно возможно. Второй же союз есть церковь, в которой нравственность связывается с религиею, ибо, отвлеченно-нравственное начало, определяя с одной стороны естественное чувство любви, с другой стороны, но самой своей безусловности, возводить человека к безусловному началу всего сущего, к Богу, и требует живого к нему отношения, которое и дается религиею. Поэтому, отвлеченно-нравственный союз есть союз религиозный,-- церковь. Сам г. Соловьев признает за ним этот характер, когда он говорит, что "мистический порядок сам но себе хотя и содержит в себе безусловное основание нравственного закона, но не дает места для его практического осуществления". Здесь, по его мнению, господствует созерцание, и совершенно исключается деятельный, практический элемент (стр. 133). Против последнего можно сделать некоторые оговорки, но сущность мысли, именно, что религиозный союз есть отвлеченно-нравственный союз, совершенно верно.