И так, мы получаем в объективной этике два противоположных союза, отвлеченно-общий и частный. Но требуется еще сведение их к единству, ибо они очевидно не могут стоять рядом, в совершенной независимости друг от друга. Это верховное объединение общественной жизни совершается третьим союзом, возвышающимся над обоими, именно, государством, которое является уже представителем живой совокупности общественных интересов. Но государство не уничтожает и не поглощает в себе других союзов; оно оставляет им должную самостоятельность в их отдельных сферах, сохраняя только за собою решающий голос, всякий раз как дело идет о совокупных общественных интересах. Этим установляется в обществе единство, не полным подчинением отдельных сфер одному верховному союзу и низведением остальных на степень простых средств, а гармоническим сочетанием различных жизненных областей и признанием должной самостоятельности каждой.
Эти выводы рациональной философии вполне подтверждаются опытом. Этим объясняется, почему государство есть верховный союз на земле, объясняется и соединение в нем всех общественных интересов, и внешнее подчинение ему церкви, с сохранением полной ее самостоятельности в области нравственно-религиозной. Одним словом, все явления жизни находят свое оправдание в этой теории.
Наконец, нельзя обойти молчанием и четвертый союз, представляющий собою также соединение противоположных элементов, юридического и нравственного, индивидуалистического и общественнаго. Этот союз, составляющий основу всех человеческих обществ, есть семейство, в котором противоположные начала, отвлеченно-общее и частное, находятся еще в состоянии первоначальной слитности. В схеме г. Соловьева для семейства не оказалось места. Поэтому он об нем умалчивает, только вскользь причисляя его к экономическому обществу и ссылаясь в примечании, в виде доказательства, на филологические исследования г. В. Миллера о языке первобытных Ариев (стр. 400). Это опять прием, характеризующий ту излишнюю легкость, с которою г. Соловьев относится к общественным вопросам. Семейство есть союз первостепенной важности, и в естественном, и в нравственном, и наконец, в политическом отношении. Это -- корень и основа всего человеческого общежития. Поэтому невозможно относиться к нему так поверхностно, мимоходом причислить его в экономическим учреждениям и в доказательство сослаться на филологические исследования, может быть весьма почтенные, но не имеющие решительно никакого авторитета в этом вопросе. Филология может дать некоторые указания на счет воззрений первобытных народов на семейные отношения; но чтобы определить, какое значение имеет семейство в человеческих обществах и какое место оно в них занимает, необходимо исследовать его в действительных его проявлениях.
Вместо этих, совершенно правильных выводов из признанных самим г. Соловьевым начал и из добытых им результатов, мы встречаем у него попытку доказать, что верховным союзом в человечестве должна быть церковь, а государство, должно низойти на степень средства. Это именно то воззрение, к которому приходят мыслители, исходящие от отвлеченно-общего начала, и требующие осуществления его в действительности, как безусловного закона, которому должно подчиниться все остальное. Таковы, как было уже указано выше, Фихте, Шлегель, Шлейермахер. Таково же было воззрение средневековой католической церкви, воззрение, которое она сохраняет и доселе, хотя тысячелетний опыт доказал невозможность его осуществления. Г. Соловьев очевидно становится на туже точку зрения; но в довершение противоречия, сам проводя это начало, он всеми силами восстает против того, что он называет отвлеченным клерикализмом, или ложною теократией". Последуем за ним в эту область.
Религиозный или мистический элемент в человеке г. Соловьев выводит из общего всем людям стремления стать выше себя. Человек не хочет быть только человеком, а хочет быть всем в единстве, или быть всеединым, то есть, Богом. Г. Соловьев утверждает даже, что это несомненный факт (стр. 170--171). Христианское учение действительно приписывает первым людям желание быть "аки боги"; но оно видит в этом первородный грех, отпадение от Бога. Напротив, г. Соловьев признает это стремление божественным началом в человеке, источником всякой религии и нравственности; а так как человек есть существо только потенциально безусловное, а Бог есть существо действительно безусловное, то, по его мнению, единственною целью человека может быть Бог. Все же внешние и случайные вещи, к которым стремится человек природный, не могут быть настоящею его целью, ибо они не соответствуют присущему ему безусловному элементу (стр. 171--172). Г. Соловьев забывает при этом, что выше он ставил человеку, как рациональному существу, сознающему безусловный закон, другую безусловную цель, именно, осуществление этого закона во внешнем мире, для чего и требуется единение существ или установление нормального общества. Здесь же, в противоречие с предыдущим, единение существ выводится не из присущего человеку закона, который он стремится осуществить во внешнем мире, а из стремления человека стать всем; а так как стать всем он может только в положительном взаимодействии со всеми другими, то отсюда проистекает единение существ, определяемое безусловным или божественным началом в человеке, единение, основанное психологически на чувстве любви и осуществляющее собою положительную часть общей нравственной формулы, Это и есть общество мистическое, или церковь (стр. 172).
Полагаем, что стать всем столь же мало возможно целому обществу, как и отдельному человеку, в этом отношении, между тем и другим нет ни малейшей разницы. Стремление совокупными силами достигнуть небес может повести разве только к вавилонскому столпотворению, а никак не к образованию церкви. Покинув рациональную почву, г. Соловьев хочет заменить ее мистикою. Но эта замена выходит не совсем удачною. Против первого, чисто человеческого начала, можно было спорить, но оно было ясно. Здесь же мы вступаем в область, где за отсутствием всяких ясных понятий рождаются самые неимоверные преувеличения.
Однако и мистика, по признанию г. Соловьева, может быть отвлеченною, именно, когда она ставит себя как исключительное начало, в противоположность чисто человеческим элементам. Этим способом получается Бог внешний человеку и природе, Бог исключительно в себе замкнутый. А так как, в качестве безусловного начала, Божество не может терпеть рядом с собою ничего другого, то здесь необходимо является отрицательное его отношение к человеческому и природному началу, к разуму и материи. Понимаемое таким образом божественное начало стремится к полному их поглощению и уничтожению, и, если он довольствуется только порабощением, то это не более как непоследовательность. В этом и состоит отвлеченный клерикализм, или ложная теократия, полнейшим представителем которой г. Соловьев считает западную католическую церковь. Здесь не допускается ни свобода разума, ни свобода совести, а чувственный элемент признается злом (стр. 173--174).
И в этих мыслях г. Соловьева мы находим значительную неясность. Если есть форма абсолютного, которая не допускает самостоятельности отдельных существ, то это именно понятие о Боге, присущем миру, ибо через это все нисходит на степень его проявлений. Бог же внешний миру, именно вследствие того, что он находится вне мира, допускает его существование рядом с собою. В этом весьма легко убедиться, сравнивши пантеистические воззрения с деизмом, как в религиозной области, так и в философской. Где признается большая самостоятельность отдельных существ, в христианском ли миросозерцании, исповедующем Бога отдельного от мира, или в индейском пантеизме, сливающем их в одно? Тоже самое мы видим и в философских системах. Пантеизм Спинозы или Шопенгауэра ведет к полному поглощению отдельных существ, которые понимаются только как явления единой субстанции, или даже просто как призраки, между тем как в деизме Лейбница отдельные существа сохраняют свою самостоятельность. Поэтому нельзя упрекать в непоследовательности католическую церковь за то, что она стремилась только к подчинению себе светских, элементов, а не к совершенному их отрицанию. Большего эта система нетребует.
Но восставая против ложной теократии, г. Соловьев, с другой стороны, не допускает и отделения духовной области от светской. Он всеми силами ратует против известно" формулы: "свободная церковь в свободном государстве", утверждая, что она выражает собою неосуществимое требование, ибо эти два союза, церковь и государство, "не суть две отдельные, друг от друга независимые сферы, а только две стороны, или точнее, две степени одной и той же сферы, именно, сферы практической, нравственной или общественной".. Все члены данного общества одинаково принадлежат церкви и государству; поэтому невозможно допустить, чтобы они зараз подчинялись двум безусловным правилам или имели в виду две верховные цели. Если государственное начало, то есть, формальная справедливость, будет принято за верховное правило, та любовь, по мнению г. Соловьева, потеряет всякое объективное и общественное значение, между тем как по принципу церкви, одна любовь имеет безусловное значение, справедливость же является как нечто неполное, несовершенное, радикально недостаточное, даже как величайшая неправда. А так как оба принципа одинаково применяются ко всякому действию воли, то каждый человек беспрерывно находился бы между двумя несовместимыми началами, что очевидно невозможно признать нормальным. "Нельзя же, в самом деле, говорит г. Соловьев, серьезно предполагать такое разделение духовной и светской сферы, по которому я должен бы был к одному и тому же человеку относиться в качестве христианина по принципу безусловной любви, и в качестве гражданина но принципу формальной справедливости; нельзя же в самом деле допустить, чтобы я мог действительно любить по христиански, как ближнего, того самого человека, которого я в качестве судьи посылаю на виселицу" (стр. 174--176).
Г. Соловьев идет еще далее. "Кто придает действительно безусловное значение божественному началу, продолжает он, тот не может допускать, как равноправное с ним, какое-нибудь другое начало, чуждое или даже противоположное ему". Известное изречение Христа: "воздавайте Кесарево Кесарю," г. Соловьев объясняет тем, что Кесарь в то время был язычник и стоял вне церкви; к Кесарю, стоящему в церкви, оно, по его мнению, не относится. "Кто не признает действительной безусловности божественного начала, тот значит не признает его совсем, ибо Бог не может быть частью,-- он, по понятию своему, есть единое все". Но для непризнающего божественного начала нет повода давать церкви какое бы то ни было место в человеческом обществе; он необходимо стремится к полному ее упразднению. Это и есть, по мнению г. Соловьева, истинный смысл формулы: "свободная церковь в свободном государстве". Она означает, что гражданское общество стремится к уничтожению церкви, но еще недостаточно для этого сильно. Таким образом, эта. формула "не выражает собою никакого принципа, а есть лишь, практическая непоследовательность, столь же неустойчивая исторически, как и логически" (стр. 177).