Поставление такой задачи вызывается самыми потребностями времени. Повсюду начинает проявляться стремление к объединению знания, и в естественных науках, и в области наук общественных. Исследование частностей не удовлетворяет пытливости человеческого ума и еще менее может удовлетворить высшим потребностям человеческой души. Разум, но своей природе, стремится к единству, а жизнь требует от науки руководящих начал. Настала пора свести к общему итогу работу предшествующих поколений! Даже на почве опытного знания возникают системы, имеющие целью привести к общим началам все познаваемое человеком. Но опытное знание не в состоянии исполнить подобной задачи. Опыт исходит от частностей и вращается в области частностей, а для того чтобы дойти до начал, способных объединить знание, необходимо от частного возвыситься к общему, от относительного к абсолютному. Как скоро мы признаем абсолютное непознаваемым, так мы должны отказаться от объединения знания и от понимания смысла явлений. Предстоящая современному поколению задача может быть совершена не опытом, а единственно философиею. Волею или неволею приходится приняться за работу, которая временно оставалась в пренебрежении. Прерванная нить философского предания должна восстановиться; одностороннее направление должно уступить место более полному и широкому развитию мысли.
Г. Соловьев ставит эту задачу в самом обширном ее значении. Он ищет объединения не только знания, но также жизни и творчества. Он прямо идет к всеединству. Если говорить о высшем идеале всего человеческого развития, то конечно с такою постановкою нельзя не согласиться: мы должны знать, к чему мы стремимся. Но вопрос состоит в том: что такое всеединство и каким образом к нему идти?
Всеединство может быть понято или как высшее соглашение всех частных сфер и элементов бытия, или как начало, поглощающее в себе все частное, не допускающее самостоятельного его существования. В первом случае, всеединство будет для нас конечною целью, к которой мы должны идти, отправляясь от частных элементов, восполняя один другим, и таким образом постепенно восходя от низшей ступени к высшей, до тех пор нока мы не достигнем полной гармонии бытия, насколько это доступно человеческим силам. Во втором случае частные элементы будут служить нам исходною точкою не с положительной, а с отрицательной стороны. Мы обратимся к ним с критикою, отвергая самостоятельное их значение, и требуя от них возвращения к тому источнику, от которого они произошли.
К которому из этих двух воззрений склоняется г. Соловьев? Если судить по намерению, то нет сомнения, что к первому. Он восстает против средневековых воззрений, насильственно подчинявших светскую область религиозному началу. Он требует свободной теократии, свободной теософии, свободной теургии. А где есть свобода, там есть самостоятельный источник жизни. Свободен тот, кто сам в себе носит начало своих действий. Такова, по крайней мере, единственная свобода достойная этого имени, свобода зрелого мужа, который знает, чего хочет, признает только то, в чем он сам убедился, и действует на основании своих убеждений. Но пожалуй, можно свободою назвать и страдательное влечение католической женщины, которая, сознавая свою немощь, добровольно предает свой ум и свою совесть в руки исповедника иезуита. Конечно, не этой свободы хочет г. Соловьев; а между тем, вся его критика направлена к тому, чтобы частные начала, сознавая полную свою несостоятельность, подчинились общей основе, от которой они оторвались и которая одна может дать им истинное содержание и верховный закон.
Что такова именно точка зрения г. Соловьева, явствует из иных первых его определений, относительно которых мы считаем нужным сделать предварительно одно общее замечание.
В философских определениях, также как и в математических, требуются два существенные качества: точность и основательность. Надобно, чтобы признаки были ясно обозначены и чтобы они соответствовали предмету. Необходимо также знать, откуда автор их взял, и почему он признает именно это, а не другое. Иначе мы получим только произвольные определения, из которых ровно ничего нельзя вывести. Следуя научному пути, автор не может ссылаться и на то, что он свое положение докажет впоследствии. Определение, из которого делается вывод, должно быть предварительно доказано. Математик отправляется от аксиом и определений совершенно очевидных; тоже должен делать и философ. Пренебрежение к этому правилу в значительной степени содействовало тому, что публика потеряла доверие к философии. В настоящее время в особенности, когда отрицается самое научное значение философии, когда необходимо утвердить ее на непоколебимых основах, для того чтобы возвратить ей власть над умами, требование точности и основательности вдвойне обязательно. К сожалению, г. Соловьев грешит против него, начиная с первых же страниц своего исследования.
"Обозревая всю совокупность принципов, определявших и определяющих человеческое сознание, говорит г. Соловьев, легко видеть, что они принадлежат к двум главным родам. Первый род составляют такие начала, которые являются для сознания как готовые, уже данные, существенно независимые от разума, принимаются следовательно верой, а не разумным исследованием, и отношение к ним личного сознания есть первоначально и преимущественно пассивное. Так как этими началами определяется первое, субстанциальное содержание человеческого сознания, и они непосредственно оказывают положительную силу над этим сознанием, то я называю их положительными или субстанциальными; это есть самое общее и широкое их обозначение. Принципы второго рода не являются уже как данные и прямо несомненные для сознания, а происходят, напротив, когда личное сознание, отрицательно относясь ко всему непосредственно данному и преимущественно к первым, положительным началам, следовательно освободившись от их власти и потеряв в них веру, стремится путем разумного исследования всех мировых отношений установить известные общие положения или нормы необходимо отвлеченного свойства; полученные таким способом принципы, к которым личное сознание находится преимущественно в активном отношении, так как они суть вообще лишь результаты собственной дискурсивной деятельности этого сознания, я называю отвлеченными или отрицательными" (стр. 9--10).
К таким отвлеченным или отрицательным началам г. Соловьев относит с одной стороны опыт, дающий материал или содержание науке, с другой стороны умозрение, развивающее чистую форму познания.
Далее г. Соловьев говорит, что положительные, начала тогда только могут иметь силу над умами, когда за ними признается непосредственно сверхчеловеческое происхождение, вследствие чего они имеют необходимо религиозный характер. Кроме того, они способны овладеть всем человеком и целыми народными массами, и следовательно воплощаться в действительной жизни, почему им преимущественно принадлежит жизненный характер. Отрицательные начала, напротив, лишены высшей санкции; по своему отвлеченному характеру, они не могут соответствовать всем жизненным потребностям цельного человеческого духа, а по своему происхождению, как продукты рассудочной деятельности человека, они не могут иметь действительной силы и верховной власти над его сознанием и волею, а потому эти принципы являются только как бессильные и бесплотные тени живых идей, не могущие воплотиться в действительной жизни и ограниченные стенами ученых кабинетов и школ, (стр. 10--11).
Такова сделанная г. Соловьевым характеристика двоякого рода начал, управляющих человеческим сознанием, религиозных и научных. Мы узнаем здесь знакомые черты различных учений, как иноземных, так и доморощенных. Когда Шеллинг, в позднейшую эпоху своей деятельности, хотел опровергнуть философию Гегеля, он назвал ее отрицательною, а свою положительною. Но в сущности, учение Гегеля нисколько не было более отрицательным, нежели умозрительные выводы Шеллинга: Разница между ними заключалась в том, что Гегель делал свои выводы диалектическим путем, то есть, с помощью научного приема, а Шеллинг делал их просто, без всякого научного приема, отчего они, разумеется, не приобретали более положительного характера. Эпитет отрицательный был пущен в ход единственно за тем, чтобы набросить тень на ненавистного соперника. Точно также и в терминологии г. Соловьева этот эпитет обозначает не столько свойство самого предмета, сколько отрицательное отношение к нему автора. В самом деле, можно ли назвать научные начала отрицательными, потому только что наука не принимает на веру все непосредственно данное? В таком случае следует астрономию признать отрицательною наукою, ибо она отвергает то, что представляется очевидным непосредственному чувству, именно, что солнце встает и садится, а утверждает, что кажущееся нам явление происходит от движения земли около солнца, движения недоступного непосредственному чувству, и открывающегося нам единственно путем научного исследования. В этом смысле всякое движение вперед будет отрицанием, ибо невозможно перейти на новое место, не покинув прежнего. Даже в чисто религиозной области мы должны будем назвать христианство отрицательною религиею, потому только что оно отрицало язычество. Очевидно, что следуя этой терминологии, мы доходим до нелепости. Существенный признак предмета должен обозначать его положительную сущность, а не чисто внешнее его отношение к другим, и тем менее такое отношение, которое одинаково прилагается ко всему на свете.