Всякое исследование, даже всякое мышление о каком-либо предмете непременно предполагает отвлечение, ибо предмет, для того чтобы быть мыслимым, должен быть отделен от других, отделение же, или отвлечение, неизбежно заключает в себе отрицание. Но из этого отнюдь не следует, чтобы то, что мы отвлекаем, через то самое делалось отрицательным. Напротив, мы только этим путем можем исследовать положительную сущность объекта. Даже когда мы умственно разлагая предмет, берем только известную его сторону или свойство, откидывая остальные, мы все-таки получаем положительные, а не отрицательные результаты. Иначе мы должны бы были считать математику чисто отрицательною наукою, между тем как она содержит в себе совершенно положительные истины.
В особенности отвлечение необходимо, когда мы от частного восходим к общему, от явлений в началам. Чем выше мы идем, тем отвлеченнее становится наше мышление, ибо тем более мы должны откидывать частностей. Держась терминологии г. Соловьева, следовало бы скорее религию назвать отрицательным началом, нежели опыт, ибо религия, вопреки мнению г. Соловьева, не дается нам непосредственно. Она требует, напротив, весьма значительной способности к отвлечению. Непосредственно даются человеку внешние явления. Это признает не только опытная наука, но и самая умозрительная философия. Фихте, как известно, все выводил из чисто субъективного сознания; однако и по его учению, первое действие сознания есть положение объекта, и затем уже происходит возвращение к себе, как субъекту. Последнее производится рефлексиею, первое же совершается непосредственным актом, в котором субъект, еще не сознавая себя, представляется страдательным. Точно также и Гегель свою феноменологию духа начтает с непосредственно данных, чувственных представлений. Самосознание, по общему признанию, является позднее; религиозное же сознание, как высшая связь внешнего и внутреннего мира, может быть только завершением всего процесса. Оно предполагает не только противоположных субъекта и объекта, но и сознание, высшего их единства, которое получается отвлечением от обоих. Конечно, предмет религиозного сознания, абсолютное, или субъект-объект, существует прежде противоположения этих двух начал; но как предшествующее противоположению, оно существует вне сознания. Сознание же начинается с противоположения, и путем рефлексии, от объекта к субъекту и от субъекта к объекту, доходит наконец до высшего их единства.
Что это именно так происходит в действительности, в этом каждый может удостовериться, наблюдая детей, которых сознание начинается с объективных представлений, затем переходит к своему я, и уже гораздо позднее приходит к религиозным понятиям, не смотря на то, что эти понятия внушаются детям с самых ранних пор. Пока мысль не окрепла и не привыкла, отрешаясь от видимого, восходить к внутреннему представлению невидимого, все религиозные действия, которым учат ребенка, остаются для него пустыми словами.
Г. Соловьев разделяет религиозные начала на мистические и традиционные (стр. 15). Сознание детей, которым родители внушают религиозные понятия, относится, разумеется, к последней категории. Но традиционные начала, как признает, по-видимому, и г. Соловьев, предполагают мистические, основанные на непосредственном восприятии, ибо передача другому предполагает предшествующее личное восприятие. Между тем, мистическое созерцание божественных вещей, по выражению г. Соловьева, требует такого углубления в себя и такого отрешения от внешнего мира и от всякого частного бытия, которое доступно лишь весьма немногим, способным к высшему отвлечению. При непосредственных данных остаются в своем сознании животные; но по этому самому они не имеют ни философии, ни религии. Человек же есть существо мыслящее и религиозное, именно в силу своей способности к отвлечению.
Надобно полагать, что г. Соловьев имеет на этот счет совершенно иные понятия; иначе он не отнес бы религии к непосредственным началам человеческой жизни. Но так как он в настоящем сочинении не объясняет существа религии, то его взгляды остаются неизвестны читателю. Г. Соловьев довольствуется утверждением, что таков именно характер религиозных начал, прибавляя, что это "легко видеть" (стр. 9). В действительности же, видеть это вовсе не легко, а позволительно думать совершенно противоположное. Нет сомнения, что религиозный синтез составляет первое цельное миросозерцание человека; это -- исторический факт, признанный всеми. Но отсюда вовсе не следует, чтобы этот синтез был непосредственно данный, и чтобы все другие начала имели характер отрицательный. Синтетическое, цельное миросозерцание не есть первое, что по естественным законам представляется человеку: напротив, оно предполагает уже значительное развитие и весьма сильную способность к отвлечению.
Столь же мало можно согласиться и с другим признаком, которым г. Соловьев обозначает противоположность религиозных и научных начал, признавая за первыми характер жизненный, а за вторыми школьный. И тут в объяснениях г. Соловьева мы встречаем эпитеты, заимствованные у других писателей и весьма неточно обозначающие предмет, о котором идет речь. Г. Соловьев утверждает, что отвлеченные начала не отвечают всем жизненным потребностям цельного человеческого духа, и как продукт рассудочной деятельности самого человека, не могут иметь действительной силы над его сознанием и волею. Читатели, знакомые с сочинениями славянофилов, знают, откуда взяты эти выражения. Эпитет рассудочный употреблен был Киреевским для обозначения низшего характера западно-европейской философии, а сам Киреевский заимствовал его у Якоби, который признавал за разумом только способность идти от частного к частному, или от условного к условному, приписывая одной вере силу познавать безусловное. Но последующая философия блистательным образом опровергла этот взгляд. Оказалось, что высшая умственная способность, разум (die Vernunft), способность идей, заключается именно в познании безусловного. В отличие от низшего, рассудочного познания, это высшее познание было названо спекулятивным. Какого рода результаты оно дало у немецких мыслителей, это -- другой вопрос, о котором можно спорить. Но невозможно утверждать что эта способность не существует и ограничивать человеческий ум одною рассудочною деятельностью, с тем чтобы с помощью неверного эпитета набросить тень на предмет. Еще менее возможно утверждать, что продукты этой рассудочной деятельности не имеют власти над сознанием и волею человека, как будто люди никогда не умирали за свои убеждения, и целые народы не кидались в бой на жизнь и на смерть за то, что г. Соловьев называет отвлеченными началами.
Читая г. Соловьева, можно подумать, что иметь жизненное значение и двигать людьми способны только начала, отвечающие совокупным потребностям цельного человеческого духа. Эпитет цельный опять заимствован у славянофилов, которые, в свою очередь, почерпнули его у немецких писателей богословской школы. Но этот смутный термин никогда не служил ни к чему, кроме затемнения понятий. Если под именем цельного человека, или цельного человеческого духа, разуметь полную гармонию всех сил и способностей, то это -- высший идеал, к которому стремится человеческий род. Но если мы этот идеал примем за безусловную норму и будем прилагать ее в действительности, то вся человеческая жизнь представится нам в искаженном виде. В действительности, человек всегда раздирался и раздирается многообразными стремлениями, которых соглашение редко кому удается, и это неизбежно будет продолжаться до тех пор, пока существует движение вперед, пока происходит борьба между старым и новым, между одними началами и другими. Односторонние направления и борьба составляют необходимый элемент человеческого развития; этим наполняется история. Каким же образом возможно утверждать, что власть над умами имеют только начала, отвечающие совокупным потребностям цельного человеческого духа? Скорее можно было бы сказать, что эта так называемая цельность человека есть не более как школьный идеал, который никогда еще не находил себе приложения в действительности.
Прибавим, что под именем отвлеченных начал г. Соловьев разумеет не одну науку в различных ее формах, как умозрение и опыт, но также и начала, управляющие человеческою деятельностью в чисто практической сфере, в промышленности, в государстве. Станем ли мы личный интерес, право, любовь к отечеству, считать школьными началами, в противоположность религии, за которою одною останется жизненный характер? Это было бы нелепо. Очевидно, что г. Соловьев не совсем выяснил себе объем своих определений. Поставляя себе целью верховный синтез, к которому идет человеческий род, он пренебрег необходимым при этом анализом.
Г. Соловьев делает, впрочем, оговорку, несколько видоизменяющую значение установленной им характеристики. Он признает, что указанная им противоположность определений не безусловна: она существует только в стремлении, а не в действительности. Между школьным и жизненным элементом установляется взаимодействие, вследствие которого, с одной стороны, научно-образованные люда находятся под влиянием общенародной жизни, а с другой стороны, массы постепенно проникаются выработанными школою началами (стр. 13). Но эта оговорка ослабляет только, а не уничтожает ложное определение. В виду очевидных фактов, которых устранить невозможно, г. Соловьев допускает как бы исключение из основного правила. Между тем, если мы развернем страницы истории, мы увидим, что если в известные эпохи религиозные стремления были преобладающими, то в другие времена, напротив, главными двигателями человеческого развития были чисто светские начала. Чем наполняется, например, история Рима? Не смотря на глубоко-религиозный характер римского народа, по крайней мере в цветущую его пору, вся его деятельность устремлена была в другую сторону: внутренняя его жизнь наполнена развитием права, внешняя беспрерывными войнами, носившими вовсе не религиозный характер. Тоже можно сказать и о Греции и о современных нам европейских народах. После Реформации, которая была последним великим религиозным движением в Западной Европе, наступает пора чисто светского развития, и мы не видим, чтобы это движение уступало прежнему в жизненной силе и в глубоком значении для народных масс. Каким же образом можно после этого сказать, что так называемые отвлеченные принципы, вырабатываемые собственною деятельностью человека, являются только как бессильные и бесплотные тени живых идей, не могущие воплотиться в действительной жизни и ограниченные стенами ученых кабинетов и школ? Делайте какие угодно оговорки, допускайте какие угодно исключения, это положение все таки останется радикально ложным. Достоинство человека, как разумно-свободного существа, состоит именно в том, что он сам творит свою судьбу, на основании им самим сознанных и выработанных начал. Усматривая законы, которыми управляется мировое развитие человечества, мы признаем в нем веяние высшего духа; но этот дух проявляется через посредство свободы, свобода же, равно как и разум, не удовлетворяется непосредственными данными: она действует на основании собственного сознания и собственного почина.
Такую же оговорку, но еще менее оправданную, г. Соловьев делает и относительно противоположения религиозных и научных элементов в чисто теоретической области. Он замечает, что и тут противоположение не безусловно. С одной стороны религия, достигая известной степени развития, порождает целый ряд наук, частью с философским, частью с историческим характером, с другой стороны, по уверению г. Соловьева, нет ни одной философской системы, которая бы не заключала в себе религиозных элементов, в смысле догматического утверждения известных основных положений, которые принимаются на веру. Всякое исследование, говорит г. Соловьев, необходимо требует некоторой веры, по крайней мере веры в разум. В доказательство, г. Соловьев ссылается на то, что самый материализм, по-видимому всего более удаляющийся от религиозных начал, полагает в основание своего миросозерцания такие предположения, которые не имея ни логического, ни эмпирического оправдания, могут приниматься только на веру. Таковы понятия о материи и об атомах; с одной стороны, они не даются никаким опытом, с другой стороны, они заключают в себе очевидное логическое противоречие, следовательно не вытекают и из умозрения. Отсюда г.Соловьев заключает, что борьба материализма против существующих религий не есть борьба разума против веры, а только борьба одной веры против другой (стр. 11--13), Ниже мы подробно разберем теорию познания г. Соловьева, где понятие о вере, как необходимом элементе всякого научного исследования, излагается в более систематическом порядке. Здесь же достаточно будет заметить, что ссылка на материализм не совсем удачна. Нет сомнения, что понятия о материи и об атомах не даются нам опытом; но признавая даже, что они заключают в себе логическое противоречие, чего впрочем г. Соловьев не доказывает, из этого отнюдь не следует, что эти понятия не выведены путем логики. Мысль, в своем развитии, проходит через различные ступени и точки зрения, которые при дальнейшем движении, вследствие своей односторонности, могут оказаться недостаточными или несостоятельными, но которые однако несомненно суть произведения логического процесса. К такого рода началам принадлежат понятия о материи и об атомах. История философии показывает, что они произошли чисто логическим путем; опытные же науки усвоивают себе эти выведенные умозрением понятия, как гипотезы, объясняющие явления материального мира. Веры тут нет никакой, и борьба материализма против религии есть борьба известного, одностороннего определения разума против других, высших начал.