Самое это разделение церкви и государства г. Соловьев считает не более как временным явлением. Он видит в нем не великое приобретение всемирной истории, а только признак недостаточной еще силы христианства, которое не успело еще внутренно проникнуть государство и сделать его своим органом (стр. 413). В доказательство, он ссылается на то, что даже после обращения римских императоров, Юстиниан, который созывал вселенский собор, издал систематический свод римского права для своей христианской империи. "Между тем, говорить г. Соловьев, христианство для того и явилось, чтобы упразднить власть закона. Оно определяет себя, как царство благодати, закон же является для него орудием Божиим только в Ветхом Завете, по жестокосердию Иудеев, и также как было замечено, признается им и в мире языческом в смысле репрессивной силы, сдерживающей сынов диавола, но не имеющей никакого значения для сынов Божиих, для церкви; если же теперь, когда царство диавола видимо исчезло, когда все члены государства стали и членами церкви и постольку сынами Божиими, внешний закон тем не менее сохраняет свою силу, то это очевидно доказывает, что обращение было только номинальное" (стр. 414).
Мы должны сказать, что нам в первый раз случается встретить такое толкование известных слов апостола Павла, что христиане находятся не под законом, а под благодатью. До сих пор, сколько нам известно, признавалось, что это относится к закону религиозному, данному Богом Евреям, а отнюдь не к закону светскому. Никому еще не приходило в голову считать издание свода гражданских законов признаком общественного неверия. При таком взгляде, пришлось бы и Россию признать нехристианскою страною, потому что и у нас есть Свод Законов. Христианских народов не оказалось бы на земле. Мы не понимаем даже, каким образом такое воззрение вяжется с собственными взглядами г. Соловьева. Церковь, по его теории, должна, через посредство права и государства, осуществлять нравственные начала в экономическом обществе. Но где есть право, там неизбежно есть закон, которому граждане обязаны повиноваться. Если же закон не нужен, то не нужно и право, не нужно и государство. Тогда остается одна церковь, которая непосредственно, путем нравственного убеждения, будет управлять экономическим обществом. Этого ли хочет г. Соловьев? Из предыдущего изложения можно скорее заключить, что тут есть какое-нибудь недоразумение, или что молодой автор слишком увлекся своими теократическими наклонностями и зашел далее, нежели он сам желал.
С другой стороны, г. Соловьев признает самое это резкое отделение церкви от государства фактом необходимым для дальнейшего развития человечества. Он падение Византии приписывает тому, что здесь в значительной степени сохранился еще прежний порядок. "На Востоке, говорить он, государство, благодаря своей старой крепкой организации, оказалось сильнее церкви и de facto подчинило ее себе, но именно вследствие того что эта организация быта исключительно традиционною, лишенною всяких новых внутренних начал, государство здесь не могло развиваться -- оно пало перед мусульманством" (стр. 414--415). По неясности выражений, конечно, довольно трудно понять, что хочет сказать автор этими словами. При его взгляде на историю, при том отрицательном отношении, в какое он становится к западному миру, было бы весьма важно узнать, как он смотрит на Византию. А между тем, из немногих, посвященных ей слов, нельзя понять, в чем именно он ее упрекает. В том ли, что церковь оставалась здесь в некотором подчинении государству? Этому ли приписывается ее падение? Но известно, что православная греческая церковь, с ее воззрениями на отношения церкви к государству, утвердилась и в России, а Россия, слава Богу, живет и даже торжествует над мусульманами. Или же падение Византии приписывается тому, что государство было здесь основано на чисто римских началах, между тем как требовались новые элементы? Но зачем нужны были новые элементы? И какие? Не исключительно же германские, ибо Россия -- славянская держава, а государство в ней стоить крепко. Припомним в добавок, что именно римские начала легли в основание государственного быта новых европейских народов, и что возвращение к этим началам дало толчок политическому развитию нового времени, одним словом, мы теряемся в догадках. Может быть, когда-нибудь г. Соловьев объяснит нам свой взгляд на отношение Византии к Западу. Пока, он остается для нас тайною.
Столь же неясным представляется и отношение государства к церкви на Западе. Здесь эти два союза "являются уже как враждебные, борющиеся между собою силы": с одной стороны католическая церковь, усвоившая себе предания римского единства, с другой стороны хаотический мир германских завоевателей, которые "внесли в историю новые начала жизни -- сознание безусловной свободы, верховное значение лица" (стр. 415). Скоро однако оказывается, что на первых порах происходила не борьба, а напротив, соединение этих двух элементов против изобретенного г. Соловьевым средневекового экономического общества, которого отдельность от общества политического доселе никто не подозревал. Это особое экономическое общество г. Соловьев видит в покоренных славянских и кельтских племенах, которые, находясь в рабстве, имели чисто экономическое значение, а между тем усвоили себе и особую религию -- катаризм или альбигойство. Против этой религии ополчаются заодно римская церковь и феодальное государство, и это было "последним важным актом общей союзной их деятельности" (стр. 416).
Таким образом, вместо совокупного отделения государства и экономического общества от церкви, которое было изображено на стр. 412, мы находим совокупное действие государства и церкви против экономического общества, которого самостоятельность тотчас впрочем и подавляется. После этого уже между союзниками возгорается борьба. Но феодализм, раздробленный на множество отдельных владений, не в силах сопротивляться могущественному единству римской церкви. "Чтобы успешно бороться с нею, говорит г. Соловьев, светское государство должно было достигнуть прочного единства и побороть враждебных ему феодалов. Исполнить эту задачу могли только национальные короли" (стр. 416). Как совершился этот процесс "государственного объединения" Европы, г. Соловьев не считает нужным описывать. Он довольствуется замечанием, "что к концу средних веков и римская церковь и феодализм одинаково потрясены и настоящею силой является государственная власть, представляемая национальными королями" (Там же).
Как же это однако? Сначала феодализм являлся представителем государства, и именно тех новых начал, которые должны были сообщить политической жизни новое развитие, а тута он внезапно оказывается враждебным государству, которое борется с ним, также как и с церковью. Что же это означает? Читатель остается в недоумении.
Недоумение увеличивается, когда мы узнаем, что для усилившегося государства потребовалась и новая форма церковного союза. Вместо римского церковного государства, стремившегося подчинить себе светскую область, установляется государственная церковь, то есть, церковь, подчиненная государству в своих практических отношениях. В этом, по мнению г. Соловьева, состояло практическое значение протестантства, которое было преимущественно явлением германского духа, а потому и развилось главным образом в германских землях (стр. 416--417).
Читателю, знакомому с историею Реформации, известно, что она возникла вовсе не из стремления национальных королей подчинить себе церковь, а что напротив, именно там, где королевская власть получила наиболее силы, как то, во Франции и в Испании, сохранился католицизм; в протестантских же землях либо ослабло национальное единство, как в Германии, либо воздвиглась народная власть, как в Англии. Из собственных слов г. Соловьева видно, что протестантизм развился преимущественно в германских землях; значение же германского элемента, как им же было указано выше, заключается в сознании безусловной свободы и верховного значения лица. Стало быть, протестантизм представляет собою религиозную форму, возникшую из потребностей свободы, а отнюдь не из стремления к государственному единству.
Что же означает все это смутное, противоречащее и неверное изображение исторического развития средних веков? И зачем г. Соловьев, указавши на объединяющую деятельность государства, заключает свой обзор утверждением, что начало новых веков характеризуется в общественной сфере решительным обособлением государства? Ведь обособление было с самого начала, с противоположением государства церкви; оно представлялось завершением всего исторического развития древнего мира. В чем же заключается смысл средневековой истории?
Очевидно, г. Соловьеву не удалось сколько-нибудь последовательным образом провести свое воззрение, не смотря на то, что он берет только самые скудные черты исторических явлений. Факты слишком громко против него говорят. Справедливо, что средневековая жизнь, и всего более в Западной Европе, представляет противоположение и борьбу двух миров, духовного и светского, религиозного и гражданского. Справедливо также, что средневековой гражданский мир зиждется на начале личного права, представителями которого являются преимущественно Германцы. Это собственно даже не государство, а гражданское общество, основанное на началах частного права. Вследствие этого, оно дробится на бесчисленное множество мелких союзов, связанных весьма шаткою связью. Отсюда его слабость и трудность сопротивления притязаниям церкви. Последняя, во имя нравственно-религиозных начал, хочет внести единство в этот хаос. Она хочет осуществить именно тот идеал, за который ратует г. Соловьев, и по-видимому она имеет для этого все данные, ибо никогда человечество не было так склонно подчиниться нравственному синтезу, как в средние века. Если же эта попытка не удалась, то это произошло не от того, что церковные начала еще недостаточно проникли гражданское общество, а просто потому что это противоречит природе вещей. Объединение всех общественных элементов деятельностью нравственно-религиозного союза не могло совершиться, потому что нравственно-религиозный союз, по своему отвлеченному характеру, неспособен на такое дело, а гражданский союз, основанный на противоположном начале права, не поддается такого рода единству. Отсюда бесконечная борьба, которая наполняет историю средних веков.