Но так как борьба не может быть вечна и сама собою вызывает потребность соглашения, то над противоположными мирами, церковным и гражданским, возникает новый, третий союз, государство, союз уже не отвлеченный, а конкретный, сосредоточивающий в себе все общественные интересы, а потому способный объединить стремящиеся врозь элементы. Он борется равно против феодализма и против церкви, и окончательно подчиняет их своей верховной власти. В этом состоит характеристический признак политического развития нового времени. Ясно, что сущность этого процесса заключается не в обособлении государства, как утверждает г. Соловьев, а напротив, в им же указанной объединяющей деятельности государства, что совсем другое. Этот новый шаг был не результатом средневековых начал, а реакциею против этих начал и возвращением к государственным понятиям древности, обстоятельство, на которое г. Соловьев не обратил никакого внимания. Для него эпоха Возрождения не существует; все представляется только последовательным развитием средневекового порядка.
Однако, возвращаясь к старым началам, новое государство, в отличие от древнего, не поглощает уже в себе религиозного и гражданского общества. Процесс обособления совершился и принес свои плоды, которые должны сохраниться и для будущего. Новое государство воздвигается только над обоими союзами, подчиняя их себе, но не уничтожая их относительной самостоятельности. Это и есть истинное решение общественного вопроса, решение выработанное всемирною историею и составляющее неотъемлемое достояние человечества. К сожалению, г. Соловьев, при своем взгляде на государство, как на отвлеченно-юридический союз, ровно ничего в этом не понял, а потому вся деятельность государства в новое время осталась для него непроницаемою тайною. Ложная теория отразилась на совершенно неверном изображении исторических явлений.
Понятно, что при таком взгляде, все последующее развитие западно-европейской истории представляется в радикально ложном свете. Там, где является реакция против средневековых начал, г. Соловьев видит только последовательное развитие этих начал, где созидается новый порядок вещей, он видит только постепенное разложение старого. Но и тут мы не находим у г. Соловьева ясного представления об этом процессе. Понятия перепутываются, факты представляются в искаженном виде, и в уме читателя опять таки остается одно недоумение.
Процесс разложения западной цивилизации изображается у г. Соловьева в следующем виде: обособившееся государство, восторжествовавши над церковью и феодализмом с помощью земства, то есть третьего сословия, вступает в борьбу с своим прежним союзником. "Королевская власть, говорит г. Соловьев, в силу общего принципа западной цивилизации, стала стремиться к полному обособлению, стала присвоивать себе абсолютное значение в своей исключительной централизации и вместо служения народным интересам, явилась как подавляющая и эксплуатирующая народ враждебная сила". Отсюда реакция со стороны земства, которое, в свою очередь, торжествует и наконец превращает государство "в безразличную форму, в исполнительное орудие народного голосования". Это превращение составляет главный результат Французской Революции, которой начала проникли всюду и повели к замене прежней абсолютной монархии монархиею конституционною. Но и на этом результате движение не остановилось. Торжествующее земство, в свою очередь, распадается на враждебные классы, а затем и на враждебные личности. Общественный организм Запада, в силу последовательного развития положенных в основание его начал, раздробляется наконец на последние элементы, на атомы общества. Среди этого всеобщего разложения существенное значение сохраняет один элемент -- материальное богатство, которое одно дает силу и власть. Отсюда противоположность богатых и бедных, между которыми опять возгорается борьба. Господство капитала, по мнению г. Соловьева, лишено всякого оправдания. Оно опирается исключительно на факт, на исторические условия; но исторические условия могут меняться. Отсюда стремление со стороны труда завладеть капиталом. Это и составляет ближайшую задачу социализма, который имеет, сверх того, и принципиальное значение: он представляет собою окончательное выделение и самоутверждение общества экономического в противоположность обществу политическому и духовному. Современный социализм требует, чтобы общественные формы определялись исключительно экономическими отношениями, чтобы государственная власть была только органом экономических интересов народного большинства. Таково, по мнению г. Соловьева, последнее слово западной цивилизации, которая, на пути разложения, последовательно идет от господства церкви к абсолютизму государства и наконец приходит к наступающему ныне господству третьей общественной организации -- экономической. Этот процесс г. Соловьев считает совершенно последовательным и необходимым; но эта необходимость чисто историческая, следовательно только временная и условная. Торжество социализма столь же мало может удовлетворить вечным потребностям человеческого духа, как и господство католической церкви или абсолютизм государства; а потому остается только искать новых начал, которые здесь не обретаются (стр. 417--422).
И так, г. Соловьев предсказывает нам наступающее торжество экономического общества, в лице социализма, как последнее слово западной цивилизации. Но зачем же нужно еще торжествовать экономическому обществу, когда оно и без того уже восторжествовало во Французской Революции и превратило государство в исполнительный свой орган? Очевидно, что у г. Соловьева в распоряжении находится только один шаблон: общество духовное, юридическое и экономическое, и к этому шаблону он безразлично подводит самые разнородные явления. И третье сословие, и весь народ, и пролетариат, и Французская Революция, и конституционная монархия, и социализм, все у него смешивается в одно понятие экономического общества. Между тем, известно, что либеральное движение, охватившее Европу, как реакция против абсолютизма королевской власти, было движением не экономическим, а чисто политическим. Оно возникло в Англии и затем перешло в Америку, хотя ни здесь ни там не было речи об экономических вопросах. Какими началами руководилась самая Французская Революция, это лучше всего можно видеть в том памятнике, который составляет характеристическую ее особенность, в Объявлении прав человека и гражданина. Эти начала суть свобода и равенство, то есть, именно то, что сам г. Соловьев признает основанием права. Свобода есть начало юридическое и политическое, столько же, сколько и экономическое. Оно было подавлено в первый период развития новой государственной жизни в западной Европе. Но это произошло не вследствие того, что королевская власть, в силу общего принципа западного развития, стала стремиться к обособлению, как уверяет г. Соловьев: как будто на Востоке абсолютизм монархической власти не достиг еще больших размеров, нежели на Западе! Свобода была подавлена вследствие того, что объединяющая деятельность государства и борьба его с враждебными ему элементами требовали сосредоточенной власти. Когда же государство восторжествовало, свобода снова предъявила свои права, и тогда начался обратный процесс, не процесс борьбы экономического общества с политическим, а процесс приобщения к политической жизни нового элемента, народного, во имя начала свободы.
Результатом этого процесса является водворение конституционной монархии, а в некоторых странах и республики, на место прежнего абсолютизма. Г. Соловьев и в конституционной монархии видит только плод разложения западноевропейской цивилизации. Но если идеальною политическою формою должна считаться та, которая призывает все способные к политическй жизни элементы к совокупной деятельности на общую пользу, то конституционная монархия отвечает именно этому признаку. Эта форма не везде приложима: там, где общественные элементы не приготовлены к совокупной деятельности, там неизбежно установляется или держится абсолютизм; наоборот, где по той или другой причине недостает монархического элемента, водворяется республика. Самый успех конституционной монархии зависит от доброты входящих в состав ее элементов. Но нет сомнения, что эта форма является плодом не разложения, а созидания она представляет не упадок, а высший цвет политической жизни.
Но этого мало. Западно-европейская история не только создала высшую политическую Форму, неизвестную ни древнему миру, ни средним векам; она в эту форму вдыхает новую жизнь, ипритом жизнь не возбужденную извне, а зародившуюся в собственных ее недрах. Это совершается у нас, на глазах. Провозглашается как общее правило, что государство должно быть выражением народности; во имя этого начала создаются новые политические тела, собираются рассыпанные храмины, пробуждается новый дух, который подвигает народы на великие дела. Мы не станем разбирать здесь, везде ли приложимо это начало и может ли оно быть признано абсолютным правилом политической жизни; это увлекло бы нас слишком далеко. Но нет никакого сомнения, что это новейшее явление западно-европейской цивилизации отнюдь не служит признаком разложения. Г. Соловьев представляет нам западный мир более и более раздробляющимся на атомы; можно подумать, что тут происходит борьба всех против всех. И что же мы видим? Никогда еще в Европе не собирались такие грозные силы, как именно теперь, И эти силы создаются и движутся единым, оживляющим их народным духом, который крепнет, мужает и проявляется с неведомою прежде энергиею. Главными историческими деятелями являются те лица, которые лучше всех понимают и воплощают в себе этот новый дух. Таким образом, явление прямо обличает ложную теорию. Факт у всех на виду; но так как теоретический мыслитель не в состоянии его объяснить, то он предпочитает просто отвернуться от него и выводить свой фантастический закон, умалчивая обо всем, что может ему противоречить. Но разве это научный прием? Того ли следует ожидать от сериозного мыслителя?
Столь же несостоятельны мнения г. Соловьева на счет экономического развития западной Европы. Здесь противоречие в мыслях автора прямо поражает читателя. Владычество экономического общества представляется крайним пределом атомистического разложения; и кто же оказывается представителем этого направления? Социализм, то есть, именно то учение, которого вся сущность заключается в отрицании индивидуализма. И будущее торжество этого учения представляется нам как окончательное разложение общества на ничем не связанные единицы! Как же объяснить такую несообразность?
Здесь опять обнаруживаются последствия уже известного нам ложного взгляда г. Соловьева на социализм. Не изучивши его надлежащим образом, он понял его как выражение того самого начала, которого он является отрицанием. В действительности, социализм не есть результат всего развития западной Европы, а напротив, протест против этого развития, но протест бессильный, ибо он противоречит природе вещей. И в этой области западно-европейская цивилизация создала нечто такое, чего не было ни в древности, ни в средние века, именно, всеобщую свободу экономических отношений, свободу труда и обмена, откуда проистекли те чудеса промышленного производства, которые нас изумляют. Свобода не разрешает всех многосложных экономических вопросов; нередко она, как и всякая свобода, влечет за собою прискорбные явления; но она представляет единственную почву, на которой можно искать разрешения этих вопросов, и все, что ей противополагается, ведет не к улучшению, а к ухудшению созданного ею порядка вещей. Критика социалистов, которой без всякой проверки вторит г. Соловьев, могла указать на темные стороны современного экономического быта, но она не изобрела ничего, чем бы можно было его заменить. Не смотря на предсказания г. Соловьева, социализм не осуществится, потому что утопии неосуществимы. Он может возбуждать народные страсти, производить смуты и потрясения, сбивать с толку робкие умы, которые, видя его грозные полчища, считают нужным входить к ним в компромиссы; но сила вещей возьмет свое. Западная Европа еще не закончила своего развития; последние результаты предстоят еще впереди; но можно наверное сказать, что и она, и с нею весь образованный мир, останется при выработанном западною цивилизациею начале экономической свободы, ибо оно одно соответствует и требованиям человеческой личности, и экономическим законам, и началам права, управляющим промышленными отношениями. Об этом мы надеемся когда-нибудь подробнее поговорить с читателем; теперь же перейдем к области знания, к которой г. Соловьев прилагает тот же самый неверный шаблон, вследствие чего и тут у него оказываются такие же радикально ложные выводы. "Характеристическим свойством западного развития, говорит г. Соловьев, и в области знания является последовательное выделение и исключительное обособление трех ее степеней", то есть, богословия, Философии и опытной науки (стр. 422). Между тем, в первый период, в средние века, в который, по мнению г. Соловьева, было положено начало всему дальнейшему развитию западного мира, мы видим вовсе не выделение и не исключительное обособление, а напротив, слияние всех трех степеней. В классической древности, религия и философия составляли, как мы уже видели, две совершенно отдельные области. Философия шла своим путем, исходя от собственных начал, ничего не заимствуя из религии и не опираясь на ее авторитет. В средние века, напротив, как указывает и г. Соловьев, философия, а вместе с нею и неотделявшаяся еще от нее опытная наука, становится служанкою богословия. Если бы развитие западных народов действительно определялось средневековыми началами, то никакого выделения бы не последовало. Самостоятельное движение Философии было опять таки реакциею против средневековых воззрений и возвращением в понятиям древнего мира. Греческие философы служили и первыми руководителями западно-европейских мыслителей на новом поприще. Приходилось вновь созидать упавшее философское здание, и в этой работе новая мысль искала образцов в тех великих творениях, которые были ей завещаны древностью. Мало того; не только в исходной точке, но и в дальнейшем своем развитии новая философия следует тем же началам, какие мы находим у мыслителей древнего мира. Никакой особенности западного мышления тут нет, да и не может быть, ибо основные начала философского мышления всегда и везде одни и те же. Новая философия отличается от древней не иною точкою зрения, а большею тонкостью анализа и несравненно более богатым содержанием. И тут мы находим результаты неведомые античному миру. Величайшие умы Греции не произвели ничего, что бы могло сравниться с критическою философиею, с этим удивительным самоисследованием человеческого разума, которое останется вечным памятником глубины и силы западно-европейской мысли. И этот тончайший анализ простирается не на одну теоретическую способность, а также и на нравственную область, которая раскрывается с такою глубиною, как никогда прежде. Сам г. Соловьев, как мы видели, объявляет себя удовлетворенным результатами критики Канта. С другой стороны, при всей односторонности философии XVIII столетия, нельзя не признать, что учение о правах человека есть явление новое, неведомое древнему миру, и притом явление плодотворное, ибо, если свобода и право не могут быть признаны в той безусловной форме, какая придается им в этом учении, то нет сомнения, что они составляют один из существеннейших элементов человеческого общежития. Наконец, новый идеализм, не говоря об остальных его взглядах, вывел понятие о внутреннем развитии, которое он приложил к истории человечества, как единого духовного целого, начало, опять же неизвестное прежде и которое сделалось прочным достоянием науки.
Казалось бы, эти результаты довольно велики, чтобы помянуть их добрым словом. Нельзя же в изложении исторического развития ограничиваться одним отрицанием. Но г. Соловьев обо всем этом умалчивает. Он говорит только, что "как Людовик XIV своим абсолютизмом навсегда уронил значение монархического государства на Западе, так и абсолютизм Гегеля привел к окончательному падению рационалистическую философию" (стр. 424). Мы не знали, что вследствие абсолютизма Людовика XIV монархические государства исчезли в Западной Европе; примеры Германии, Англии, Италии и самой Франции до последнего времени, кажется, доказывают противное. Что же касается до окончательного падения рационалистической философии, то автор на следующей же странице сам потрудился дать ответь на это слишком поспешное суждение. Он прямо причисляет философию к тем старым, относительно высшим началам, "которые были вытеснены только из сознания поверхностного большинства...... "Философия, говорит он далее, считается отжившею, но она сохраняет своих адептов между лучшими умами" (стр. 426, 427). Зачем же нужно утверждать на одной странице то, что отрицается на другой? Разве затем только, чтобы бросить камень в западную цивилизацию и потом косвенным путем воспользоваться ее плодами?