Не абсолютизм Гегеля, а внутренняя необходимость заставила человеческую мысль перейти от рациональной философии к опытной науке. Рациональная философия, исходя от чистого разума, вывела общие законы мысли и бытия; но это все-таки не более как форма, которая должна наполниться содержанием, а содержание дается опытом. Отсюда необходимость стать на иную точку зрения, идти обратным путем. Если рациональная философия, исходя от мысли, углубляется в бытие, то опытная наука, наоборот, исходит от бытия, чтобы потом возвыситься к мысли. И на этом пути человеческий разум, в западно-европейском мире, пришел к изумительным результатам, с которыми в древности ничего уже не может сравниться. Нужно ли на них указывать? Перед человеком открылась вся природа, и небо и земля, и движение светил и микроскопические животные. Опытом исследованы незыблемые законы мироздания, а человеческая изобретательность обратила эти законы на свою пользу. Водяной пар как бы волшебством переносит человека на отдаленнейшия пространства; слово в мгновение облетает земной шар. Все это происходит у нас на глазах, но г. Соловьев опять ничего не видит. И тут он говорит только, что если мы будем смотреть на абсолютизм эмпирической науки "с общечеловеческой, а не с ограниченной западнической точки зрения, то легко увидим его ничтожество" (стр. 424--425).
Что односторонний и исключительный опыт не в состоянии дать нам ни полноты знания, ни еще менее полноты жизни, в этом нет никакого сомнения. Если форма требует содержания, то и содержание требует формы. Одно восполняется другим, и только взаимнодействие обоих элементов и направлений человеческого разума способно привести нас к желанной цели -- к всестороннему и гармоническому познанию истины. Но почему же это взаимнодействие обоих элементов, из которых каждый доселе развивался отдельно, не может совершиться на той же почве? Откуда г. Соловьев взял, что позитивизм в области знания "представляет в своей сфере необходимое последнее слово западного развития а, и что "поэтому всякий поклонник западной цивилизации должен признать себя позитивистом, если только хочет быть последовательным" (стр. 424)? Это изречение г. Соловьева напоминает тех русских мыслителей, которые во времена второй французской империи утверждали, что Наполеон III представляет собою последнее слово западной цивилизации. Наступил 1870-й год, и оказалось, что они ровно ничего не видели и не понимали. Теперь последним словом стал князь Бисмарк. Если, как можно предвидеть, в недалеком будущем, звезда Германии временно померкнет, то последним словом опять будет что-нибудь другое. Но ведь такое признание новейшего явления за последнее слово целой цивилизации служит только признаком близорукости. Наука же вооружает нас таким инструментом, который дает нам возможность смотреть и вдаль.
В самом деле, на каком основании можем мы признать последнее, возникающее перед нами явление за нечто окончательное, далее чего высшие представители современного человечества не могут идти? Разве мы имеем дело с цивилизациею, уже закончившею свое развитие? Разве перед нами стоят дряхлые, потерявшие способность к дальнейшему движению народы, а не могучие силы, смело идущие вперед, энергически пробивающие новые пути? Все недостатки западной цивилизации проистекают именно из того, что она еще не завершилась. И почему, наконец, мы должны признать позитивизм за единственное выражение западной цивилизации, тогда как в самом западном мире существуют и вновь возникают направления совершенно иного рода? Разве во Франции, родине позитивизма, нет философских школ, которые подвергают основные положения позитивизма весьма строгой и дельной критике? Взгляните на журнал, издаваемый позитивистами; много ли у них найдется последователей? Они составляют не более, как весьма узкую секту. В Англии, стране преимущественно опытного знания, система Спенсера есть уже выход из чистого опыта, ибо она представляет попытку построить все мироздание на основании теории постоянства силы. Точно также и дарвинизм покидает опытную почву, когда он выводит целую теорию органического развития, о которой опыт не дает нам ни малейшего понятия, ибо никто никогда не наблюдал превращения одних животных в другие. В Германии же никогда не исчезавшая философская мысль произвела целый ряд систем, вовсе не похожих на позитивизм. Г. Соловьев является более или менее почитателем Шопенгауэра и Гартмана. Он в книге Гартмана видел даже какой-то кризис, или поворот западной философии, хотя в сущности никакого тут кризиса нет. Почему же он позитивизм, а не Гартмана признает последним словом западной цивилизации? Наконец, столь распространенное явление социализма, в котором г. Соловьев тоже видит последнее слово западной цивилизации, доказывает, по крайней мере, что позитивизм не может быть признан за это последнее слово. Г. Соловьев считает позитивизм и социализм явлениями аналогическими: по его мнению, "позитивизм в области знания совершенно соответствует социализму в области общественной" (стр. 424). Он утверждает даже, что социалисты-мистики и социалисты-философы являются отдельными исключениями; вся же масса социалистов ищет теоретической опоры в положительной науке (стр. 405, прим.). Но ведь это значит идти наперекор и логике и фактам. Позитивизм исходит от того, что есть, что дается внешними чувствами; он отрицает самую возможность идти далее. Социализм же, напротив, отрицает то, что есть, во имя того, чего никогда не было, нет и не может быть. Какая же есть аналогия между голым фактом и чистою мечтою? Что касается до утверждения, что социалисты-мистики и социалисты-философы составляют не более как исключения, то не говоря уже об основателях школы, самые новейшие корифеи социализма, Лассальи Карл Маркс, как известно, вовсе не позитивисты, а сбившиеся с пути Гегельянцы.
Если же в самом западном мире раздается протест против одностороннего направления мысли, то на каком основании можем мы утверждать, что этот протест не приведет ни к каким результатам, и что западная цивилизация не в состоянии идти далее данной односторонности? Западная мысль доказала свою способность, и способность необычайную, с которою никакое другое явление в области познания не может сравниться, равно в умозрении и в опыте; почему же мы должны признать ее неспособною сочетать то и другое? А в этом именно заключается высшее требование науки. Это -- тот шаг, который составляет насущную потребность настоящего времени, и который должен дать нам окончательные результаты всего предшествующего развития мысли. Для этого не нужно никакой новой силы; достаточно существующих и уже проявившихся на деле. Когда мы совершили две математические операции, то для сведения их к общим итогам не нужно другого человека; достаточно, чтобы тот, кто производит вычисление, хорошо помнил обе и умел сообразить одни данные с другими. Где есть качественное различие в предмете, там могут проявляться односторонние способности: кто владеет одною из двух противоположностей, тот может быть не в состоянии овладеть другою; но кто овладел обеими, тот наверное в состоянии их связать. Ни теория, ни опыт не указывают нам на потребность чего-нибудь постороннего.
Самый закон развития, на который опирается г. Соловьев, отнюдь не требует, чтобы высшее соглашение было произведено иными силами, нежели те, которые проявились в развитии частных элементов. В Физическом организме, общее единство установляется собственным взаимнодействием отдельных членов и систем, а не какою-нибудь извне получаемою ими связью. В человеческом духе, в силу присущего ему начала свободы, отдельные элементы могут выделяться и становиться даже во враждебное отношение к другим, но это обособление последовательно ведет к самоотрицанию, самоотрицание же, в силу внутреннего закона, приводит к высшему единству. Самоотрицание происходит оттого, что каждый элемент, будучи по существу своему частью высшего целого, содержит в себе в неразрывной связи и себя и другое; а потому он не может отрицать другое, не отрицая вместе и собственной своей сущности. Как же скоро он, опираясь исключительно на самого себя, утверждает свою сущность, так он неизбежно, вместе с тем, утверждает и другое, а потому снова приходит к единению с этим другим. В этой способности выделяться, становиться особняком, и потом снова соединяться с другими заключается истинное существо разума и свободы. Свободен тот, кто способен стоять на собственных ногах, отдельно от других, и кто затем, по собственной инициативе, а не в силу внешней для него связи, соединяется с другими. И тот только в состоянии свободно соединяться, кто в состоянии отделиться от других и стоять на своих ногах. Свобода есть отрицательное, но вместе с тем и зиждительное начало. И то и другое связаны в ней неразрывно, ибо оба составляют то присущее разумному существу бесконечное, которое делает его абсолютным источником собственных действий и вместе с тем связывает его, как с необъятным материальным миром, так и с верховным началом всего сущего.
Коренная ошибка г. Соловьева заключается в том, что он началу свободы придает только отрицательное значение. Он прямо даже это высказывает (стр. 419), не смотря на все свои требования свободной теократии, свободной теософии и свободной теургии. Поэтому он в обособлении отдельных сфер знания и жизни видит одно отрицание и ищет спасения единственно в возвращении их в лоно мистики. По той же причине он и в свободном развитии не замечает ничего, кроме отрицательного движения. Там, где воздвигается новое здание, он видит только разложение старого. Оттого он вопреки кидающимся в глаза фактам, вопреки вновь пробудившемуся началу народности, вопреки собирающимся государствам, вопреки колоссальным предприятиям, требующим громадного соединения сил, вопреки социализму, вопреки новейшим пантеистическим системам, признает последним словом западно-европейской цивилизации атомизм в жизни, атомизм в науке, атомизм в искусстве (стр. 426).
Вследствие этого, он и не ожидает ничего большего от этой цивилизации, которая, в его глазах, высказала последнее свое слово, доведши разложение до крайних пределов. Не в свободе, по его теории, мы найдем лекарство против разрушительного действия свободы, а в высшем, сверхчеловеческом начале. Чтобы спастись от этого бесконечного раздробления, чтобы оживить накопившийся мертвый материал, по мнению г. Соловьева, необходимо внешнее, сверхъестественное наитие. Ибо то безусловное содержание жизни и знания, которое одно может вдохнуть новую жизнь в это разложившееся тело, не находится в самом человеке и еще менее в окружающем его внешнем мире. Оно составляет принадлежность другого, безусловного, божественного мира, к которому принадлежит и сам человек по своему вечному началу. "И так, заключает г. Соловьев, третья сила, долженствующая дать человеческому развитию его безусловное содержание, может быть только откровением того высшего, божественного мира, и те люди, тот народ, через который эта сила имеет проявиться, должен быть только посредником между человечеством и сверхчеловеческою действительностью, свободным, сознательным орудием этой последней" (стр. 430--431).
Мы видим здесь последовательное приложение тех мыслей, которые лежат в основании всего миросозерцания г. Соловьева. Отвлеченные, то есть, односторонние начала, выработанные человеком, оказываются ничтожеством: надобно их бросить и погрузиться в мистику. Но если в области теории это воззрение обнаружило уже всю свою несостоятельность, если там оно ведет к отрицанию всей разумной стороны человеческой природы, то есть, именно того, что делает человека человеком, то здесь, на поприще исторического движения, оно является вдвойне неверным. Не только оно идет наперекор очевидным фактам, искажая весь смысл развития, но оно заключает в себе отрицание самого развития, можно сказать даже отрицание всякой человеческой деятельности. Ибо в чем состоит сущность того закона развития, который сам г. Соловьев положил в основание своего исторического изложения? Развитие есть внутренний процесс, осуществление собственной природы известного существа, при взаимнодействии с внешним миром. Сперва она является в слитном состоянии, где все частные определения содержатся только в возможности, потенциально; развитие же состоит в том, чтобы эту возможность перевести в действительность. В силу этого начала, природа развивающегося существа составляет не только исходную точку, но и цель развития, или идею, им управляющую. Но осуществленная идея содержит и себе в полноте определений лишь то, что уже содержалось в начале, в слитном состоянии, и что содержится в разнообразных видах и на каждой последующей ступени. Все это ничто иное как осуществление собственной природы данного существа, которая, движимая внутреннею, присущею ею силой, сначала излагает все заключающиеся в ней частные определения и затем эти самые определения сводит к высшему единству. Каждый шаг в этом процессе обусловливается взаимнодействием с окружающим миром, без чего невозможно никакое движение вперед, никакой переход от низшей ступени в высшей. Но это взаимнодействие опять-таки определяется собственною природою развивающегося существа, которое воспринимает в себя единственно то, к чему приготовило его внутреннее развитие, и которое затем этот получаемый извне материал разлагает и переработывает собственною, внутреннею силою, обращая его в свою плоть и кровь. Никогда, ни на какой ступени, развивающееся существо не становится простым органом или орудием внешнего действия.
В человеке, которого природа представляет сочетание бесконечного я конечного, самое это взаимнодействие, составляющее необходимое условие дальнейшего движения, должно быть двоякое: взаимнодействие с окружающим его материальным миром, и взаимнодействие с осеняющим его бесконечным началом. Вследствие этого, религия составляет вечный и необходимый элемент истории человечества. Никогда не было, нет и не может быть исторического момента, в который бы человечество было его лишено. Но в этом взаимнодействии, которое сопровождает его на каждой ступени, человечество воспринимает только то, к чему оно само себя приготовило, и в этом заключается значение чисто светского развития. Божество от века и до века одно и тоже; но человечеству раскрываются те только его стороны, которые соответствуют данной ступени развития, а данная ступень развития определяется не Божеством, которое вечно и неизменно, а опять же собственною природою развивающегося существа и изменяющеюся деятельностью внутренних его сил. Поэтому никогда не было, нет и не может быть такого момента, когда бы человечество принуждено было сказать: "я вижу, что мои собственные усилия напрасны; они привели только к разрушению. Бросим все это и будем ожидать высшего наития". Это было бы отречение от собственной природы, от вложенных в человека сил, от того, что составляет цель развития, наконец от самой возможности развития. Это было бы шагом не вперед, а назад, в область первоначальной слитности, где частные определения лишены еще всякого самостоятельного значения и содержатся в лоне всепоглощающего единства.
И если это справедливо для всякой ступени развития, то тем более это справедливо относительно того всеединства, которое г. Соловьев признает конечною целью всего исторического движения. Это всеединство понимается им как Дух, который должен оживить раздробленные и борющиеся между собою элементы, произвести между ними примирение и свести их к высшему согласию. Это единство -- не внешнее, а внутреннее; а между тем, г. Соловьев требует, чтобы оно явилось извне, и ожидает даже, что оно проявится через отдельный народ, который будет только орудием и посредником между человеком и сверхчеловеческою действительностью. Странный способ понимать внутреннее единство! Элементы существуют, но их внутренняя жизнь должна придти к ним извне, через кого-то другого! Если мы не хотим играть словами, то мы должны признать, что внутреннее единство присуще самим вещам: это их собственная жизнь, столь же необходимо им принадлежащая, как и их раздельность. И если на известной ступени развития преобладает раздельность, то тут же, на той же ступени, никогда не исчезающее внутреннее единство противодействует раздроблению, и снова, путем борьбы, стремится привести расшедшиеся элементы к высшему соглашению. Это внутреннее единство и есть та идея, которая составляет цель развития, и которая руководит этим развитием на всех его ступенях, начиная от первобытного единства, проходя затем через раздробление и противоположение, и кончая высшим единством представляющим полное осуществление идеи. Свою идею развивающееся существо не получает извне, ибо это собственная его природа, его внутренняя сущность, движущее им начало, вечно присущая ему жизнь. В области органической природы, идея является как известный органический тип, который осуществляется развитием каждой особи; в области же духовной, идея есть общий дух, присущий человеческим обществам и управляющий их развитием. Этот дух присущ человечеству не на той или другой только ступени его развития, а всегда и везде. А так как человек, по бесконечному элементу своей природы, находится в постоянном взаимнодействии с Божеством, то дух человеческий является в этом смысле вечным органом бесконечного Духа Божьяго, ведущего человечество в высшему совершенству, но органом не страдательным, а деятельным, ибо Дух Божий действует в человеке путем сознания и свободы.