Из всего этого ясно, что человеческий дух не может быть понят только как посредник, получающий извне свое содержание и переводящий это содержание во внешний мир. Свое содержание он получил искони; он сам в себе носит вечные начала, которые он осуществляет путем развития. Вследствие этого, человек является органом Духа на всех ступенях исторического движения, всякий раз как он действует для общих целей человечества, в периоды разложения, также как и в периоды сложения, ибо и то и другое равно необходимо. Органом Духа является и рациональный философ, умственным взором окидывающий всю вселенную и указывающий человеку высшие начала познания и жизни, и ученый, опытным путем исследующий законы природы, и государственный человек, совершающий преобразования в гражданской сфере, и промышленник, покоряющий природу и заставляющий ее служить целям человека. Дух живет внутри нас и является во всем. Чтобы получить его откровение, нужно не ожидать внешнего наития, а только оглянуться кругом себя и понять то, что делается теперь, что делалось вчера, что делалось с самого начала истории человечества. Это понимание не всегда возможно; оно дается только на известной ступени развития; человек должен к нему приготовиться собственною работою и собственною деятельностью. Ибо, хотя Дух живет и действует всегда и везде, но не всегда он понятен для собственных своих органов. Каждый из них преследует свои частные цели, не сознавая того общего закона, который связывает эти цели и делает из них одно целое. Сознание этого закона составляет необходимое условие для откровения Духа, а это сознание вырабатывается именно теми отвлеченными началами, против которых ратует г. Соловьев, рациональною философиею, опытною наукою, и наконец, сочетанием обеих, что составляет высшую ступень человеческого разумения. Здесь поэтому лежит истинное поприще для деятельности мысли и вместе с тем истинное приготовление для высшего религиозного синтеза, который должен свести к конечному единству все отдельные сферы и элементы человеческой жизни. Кто хочет понять существо. Духа и управляющие им законы, тот должен прежде всего обратиться в идеалистической Философии нового времени, которая бросила в эту область такие глубокие взгляды, с которыми ничто не может сравниться. Тот же, кто рациональную философию считает пустым призраком, кто во всем развитии нового времени не видит ничего, кроме ничтожества, и ожидает новой жизни от внешнего наития, тот наверное ничего не поймет ни в природе Духа, ни в его проявлениях. Вместо работы и деятельности, он будет указывать на покой; вместо ясного сознания, он будет проповедывать мистицизм; все светские сферы потеряют свою самостоятельность, и свобода превратится в пустой звук, под которым будет скрываться порабощение.

Русский человек не без некоторой грусти увидит, что эту роль страдательного посредника г. Соловьев предназначает именно русскому народу. Когда говорится о внутреннем единстве всех элементов, выработанных историею человечества, то казалось бы, что это начало должно быть одинаково присуще всем. Откровение Духа всеединства не может быть специальным делом какого-нибудь особенного народа; оно может проявляться только в общении всех народов, призванных к осуществлению совокупными силами общих задач человечества. Но г. Соловьев, который так решительно восстает против всякого обособления, почему-то находит необходимым, чтобы именно всеединство открылось особому народу и через него сообщилось бы уже всем другим. В добавок, этот народ не должен иметь никаких качеств, которые делали бы его достойным такого высокого призвания. Он "не нуждается ни в каких особенных преимуществах, говорит г. Соловьев, ни в каких специальных силах и внешних дарованиях, ибо он действует не от себя и осуществляет не свое". От него "требуется только свобода от всякой исключительности и односторонности, возвышение над узкими специальными интересами, требуется, чтобы он не утверждал себя с исключительною энергией к какой-нибудь частной, низшей сфере жизни и деятельности, требуется равнодушие ко всей этой жизни с ее мелкими интересами, всецелая вера в положительную действительность высшего мира и пассивное к нему отношение". Именно эти свойства, по мнению г. Соловьева, принадлежат славянскому племени и в особенности русскому народу. Г. Соловьев утверждает даже, что самые исторические условия не позволяют искать иного посредника, носителя третьей божественной силы. Восток всецело предан уже первой силе, первобытному единству, Запад -- второй, дроблению и множеству: свободным от обоих начал осталось только Славянство, и в особенности Россия, которая таким образом одна может стать историческим проводником третьего начала. Но две первые силы совершили уже свое дело и привели подвластные им народы к смерти и разложению Нужно вдохнуть в них новую жизнь, а на это способна одна Россия, которая доселе "могла только инстинктивно, без ясной сознательности, ждать своего призвания" (стр. 431--432, 435). Г. Соловьев видит подтверждение своей мысли даже в наружном образе раба, который будто бы доселе лежит на нашем народе, а равно и в неудовлетворительном положении России в экономическом и других отношениях, ибо, говорит он, "та высшая сила, которую русский народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего, и внешнее богатство и порядок относительно ее не могут иметь никакого значения" (стр. 432, прим.).

Читатель, без сомнения, с некоторым удивлением увидит эти строки, подписанные именем Соловьева. Неужели же в самом деле русский народ, в течении тысячелетнего своего существования, ограничивался тем, что бессознательно ждал своего будущего призвания, оставаясь равнодушным к делам мира сего? Ведь русская история представляет белый лист только для неумеющих читать. Кто носит имя Соловьева, тот должен бы знать это лучше других. На каждой странице этой истории, он может прочесть, в чем состояла та великая задача, которую в течении тысячи лет исполнял русский народ. Все свои великие, дарованные ему Богом силы, всю свою несокрушимую энергию, всю свою способность выносить всякого рода тяжести и невзгоды в виду указанной цели, он посвятил одному делу, составляющему его исторический подвиг, именно тому, которое г. Соловьеву представляется пустою и формальною отвлеченностью -- созданию русского государства. Медленно, шаг за шагом, но с неуклонною последовательностью и упорством воздвигается это колоссальное здание. Оно начинается с незаметных почти зачатков: небольшое княжество, на берегах Москвы-реки, состоящее из нескольких сел и обгороженных городков, подвластное Татарам и внутри себя дробящееся, как поместье -- вот начало русского государства. Но князья этого ничтожного владения сознают свое призвание; они начинают собирать земли, покоряют соседних владельцев, свергают наконец иго Татар, расширяют свои границы во все стороны. И все члены этого союза, от мала до велика, от первого боярина, до последнего крестьянина, становятся крепостными государству, посвящают себя всецело служению отечеству. Наконец, окрепшая Россия, одолевши внутренних врагов, победивши соседей, выдвигает из себя богатыря, открывает себе путь в Европу, становится членом европейской семьи. Новые подвиги знаменуют этот новый период ее жизни: разбивается на голову Карл XII, побеждается Фридрих Великий, сокрушается сила Турецкой Империи, низвергается Наполеон. Все растет это исполинское тело, занимающее седьмую часть земного шара, заключающее в своих недрах и бесконечные северные льды, и всю роскошь юга, и необозримые тучные поля и горы с несметными богатствами. Сотни разнообразнейших племен преклоняются перед русскою державою,

И семь морей немолчным плеском

Тебе ноют хвалебный хор.

И доныне еще, после тысячелетнего существования, продолжается этот величавый рост русского государства и проявляется мощь его сынов. На наших глазах, русский штык проникает в самую глубь Азии и доходит до подножия Гималайи. Совершая чудеса упорства и отваги, он среди снегов переходит Балканы и водружает русское знамя у ворот Константинополя. А рядом с доблестью штыка является и подвить гражданский. Где было крепостное право, водворяется общая свобода. Тяжелое служение отечеству сделалось не нужным; отечество окрепло и открывает всем сынам своим новое, широкое поприще для деятельности и развития. На наших глазах, мирным, гражданским путем, совершаются преобразования, для которых в других странах требовались века и потоки крови. Россия в два десятка лет, по державному мановению, вся обновилась, покончила расчеты с старым и готова зажить новою гражданскою жизнью.

А г. Соловьев призывает ее к аскетическому отрешению от всего земного, к страдательному ожиданию какого то будущего наития! Право, вся наша предыдущая история вовсе не означает такого равнодушия к делам и благам мира сего, какое требуется для подобного призвания! Если Россия -- великая страна, если она играла и играет роль в истории человечества, то она обязана этим именно тому, что она никогда не пренебрегала мирскими делами, а всегда упорно преследовала практические цели. I если есть в ней коренной недостаток, о котором не может не сокрушаться всякий истинно-русский человек, так это именно то, что ее цели всегда были исключительно практические. Подвигами военными и гражданскими наполнена русская история; но работа ума, интересы знания, обозначены в ней лишь в скудных чертах. А потому самым пламенным желанием русского сердца может быть только восполнение этого недостатка. Что русский человек способен на такое дело, мы это знаем: достаточно указать на работы по русской истории. Но доселе государственные требования стесняли свободу умственного труда. Ныне это препятствие устранено; свободное поприще открылось, и мы должны доказать свою способность делом. В этом, а не в мистическом ожидании будущего наития состоит наша ближайшая задача.

Но для того чтобы исполнить эту задачу, необходимо усвоить себе плоды всей предшествующей работы человечества, ибо только опираясь на предшественников, можно идти вперед. Эти плоды даются нам европейским просвещением. Если же мы в европейском просвещении будем видеть ничтожество и мертвечину, если, отвернувшись от него, мы будем искать чего-то нового, неведомого доселе миру, то мы не только не пойдем вперед, а глубже и глубже потонем в невежестве и мраке, в которые мы и без того довольно долго были погружены.

Конечно, усвоение плодов европейского просвещения не означает погони за всякою новою, и преимущественно передовою идейкою, появляющеюся в европейской печати, как будто этот мимолетный цвет представляет собою последнее слово науки и жизни. Это легкомысленное скакание, которое прикрывает себя либеральным знаменем, но всегда готово отдать свободу на жертву радикализму и социализму, можно предоставить многочисленному полчищу известного направления русских журналистов и тех ученых, которые не умеют возвыситься над уровнем журналистов. Пускай они единственно истинным признают то, что родилось сегодня; пускай они религию и философию считают отжившими свой век, а доведенный до уродливости реализм высшим плодом человеческой мудрости; пусть они в самых крайних и поверхностных мыслителях видят руководителей европейского просвещения, а на всякое возражение против так называемых передовых идей смотрят как на проявление подлежащих уничтожению реакционных взглядов; пускай корифеи социализма представляются им какою то святынею, которой непозволительно касаться; пускай они, с высоты своего из ветра сотканного величия, торжественно поучают русское общество на счет всяких научных, литературных и общественных вопросов, вселяя в него ту пустоту, которая господствует в них самих; пусть они невежество принимают за ученость, а науку за невежество: все это составляет неизбежное проявление той умственной пошлости, которая в значительной степени имеет силу всегда и везде, а в малообразованном обществе более, нежели где либо. Против этого зла существует только одно лекарство: основательное образование, то есть, та же европейская наука. Истинно образованный человек не примет пену просвещения за самое просвещение. Он истину видит не в том, что появляется сегодня, с тем, чтобы исчезнуть завтра, а в том, что составляет общую связь явлений, что заключает в себе залог будущего, потому что имеет корни в прошедшем. Плоды просвещения даются только всем предшествующим развитием мысли, и только в совокупности этого развития можно обрести твердую почву для дальнейшего движения вперед.

Но если мы станем отвергать весь этот предшествующий ход и видеть в нем только ничтожество и тление, то мы потеряем уже всякую почву и впадем в еще большее легкомыслие, нежели то, против которого мы ополчаемся. Тогда нам останется только предаваться безграничному разгулу фантазии, презирать непонятую нами действительность и услаждаться мечтами о собственном превосходстве, основанными единственно на том, что мы доселе ничего не делали, то есть, опять же на совершенной пустоте. Этим некогда занимались славянофилы, в те блаженные времена, когда Хомяков писал Семирамиду, а Киреевский фантазировал о всемирной истории. Но и тогда серьезные умы, прошедшие через научную школу, враждебно относились к такого рода направлению. У Хомякова, в одном из его писем, как то раз невольно вырвалось признание: "досадно видеть, что за нас одни инстинкты, а мысль и знание не хотят с нами мириться". И точно, в научном отношении результаты славянофильских мечтаний оказались равными нулю, не смотря на то, что они исходили от весьма умных и даровитых людей. Но в то время позволительно было мечтать, ибо пути для науки были закрыты; это был запрещенный товар, который тайком только провозился в Россию. Теперь же двери растворились и настала пора для серьезной ученой работы, которая одна может вывести русскую мысль на твердую дорогу, освободить общество от владычества журнального верхоглядства и положить прочное основание будущему зданию русского просвещения. От крепости этого фундамента, от качества положенного в него труда, зависит вся будущность России, как образованного государства. А потому, в настоящее время, не может быть ничего вреднее этого презрительного отношения в умственной работе человечества и прославления страдательного ничего неделания, как признака высшего призвания народа. С каким горьким чувством должен просвещенный русский человек, принимающий к сердцу высшие интересы и нравственное достоинство своего отечества, смотреть на молодого русского ученого, который, превозносясь своим только что вчера зародившимся научным сознанием, обращается к старым западным народам с высокомерною речью: "вы в течении многих веков работали неутомимо, стараясь пробивать для мысли новые пути; вы изведали вдоль и поперек законы неба и земли; вы сделали изумительные открытия и покорили природу целям человека; вы углублялись мыслью в высочайшие вопросы, какие могут представляться человеческому уму, исследуя их со всех сторон, совершая исполинские подвиги логического построения: так я же скажу вам, что все это дрянь и ничтожество! А вот мы в течении тысячелетия сидели, сложа руки; наш ум был празден; наши таланты были зарыты в землю; не заботясь о своих собственных делах, мы прозябали в бессознательном ожидании будущего призвания. Но именно поэтому-то мы и считаем себя избранниками Божьими. Нас непременно постигнет высшее наитие, и мы укажем вам новые начала и вдохнем в вас новую жизнь". Какое назидательное поучение и какой нравственный пример, и для Европы, и для русского юношества, жаждущего слова истины, ожидающего указания цели для своих стремлений и надежд!