"Хоженого доводчику в сели деньга, а правда вдвое; а езду доводчиком на десять верст пять денег, а на 20 или на30 верст та ж пять денег езду. А случится ссылка с суда на правду, человек на 10 или на 15 в одном деле, и правда давати та ж две деньги; а с одного человека та ж две деньги; а будет исцова правда, а ответчикова правда ж, и с обеих сторон имати по две деньги... А пожелезного доводчику имати со человека по две деньги на день да на ночь, по ком поруки не буде, а вязчего имати, с татя или с душегубца, по два алтына; а которого человека поколют или убиют болечо не до смерти, и смотриного доводчику имати по два алтына на виноватом".
Ни в одной из упомянутых уставных грамот не говорится о вире; причина без сомнения та, что она платилась не приказчику, а монастырским властям, если только она не оставлялась за наместниками и волостелями. Монастырским же властям приносились и жалобы на приказчиков и доводчиков в случай злоупотреблений или отказа в суди; они же судили и смесный суд, то есть спор своих крестьян с посторонними людьми. В последнем случае монастырский крестьянин (или же вообще всякий вотчинный) "в правде и вине" подлежал своему судье, то есть последней имел право в том и другом случае взыскивать с него следующие пошлины, не допуская посторонняя) судью вступаться в это дело. Право суда было правом собственности, и подсудимый рассматривался, как источник дохода, принадлежащий своему судье, а не другому.
Кроме судных пошлин, было множество других, которые то взимались в пользу вотчинника, то предоставлялись приказчикам, доводчикам, пятенщикам и т. п. Сюда принадлежали[63] Свадебные пошлины, например: "случится у кого свадьба, выдаст за волость дочерь, и приказчику куница десять денег, дас отводин хлеб да колач, а доводчику две деньги; а женить сына, и приказчику алтын новоженой, да хлеб, да колач, а доводчику две же деньги"[64]. Пошлина за выдачу дочери замуж в другую волость называлась выводною куницею: "а выводная куница гривна, а новоженной в одной волости алтын"[65]; или: "а выводные куницы имати по полутретья алтына, да новоженной алтын, а дву денег за утиральник не имати"[66]. В селах же Кирилло-Белозерского монастыря велено было брать за выводную куницу два алтына, а если где за золостью берут больше, то брать против того. 2) Торговые пошлины, которые были весьма разнообразны. В уставной грамоте Троицкого монастыря 1560 года постановлено: "кто продаст лошадь за волость, с продавца деньга; а меняются лошадьми в одной волости, с обеих по две деньги; а продаст корову или быка за волость, с продавца деньга; а продаст за волость стог сена или в зород, явки две деньги; а продаст за волость хоромину, явки с угла две деньги; а продаст за волость одонье ржи или овса, явки поземного четверть". Подобный постановления встречаются и во всех других грамотах. 3) Разные явки, как-то: за наем прихожего казака явки 4 деньги, а за наем в одной волости деньга[67], с братчины две деньги и т. п. 4) Разные пени, между прочим сгонное с лошади, если лошадь прибежит из-за волости[68]. Наконец, 5) отхожие пошлины: пожилое или похоромное с уходящего крестьянина, и порядное с покупщика, который с разрешения приказчика приобретал земельный участок.
Из этого видно, что каждая вотчина представляла собою маленькое княжество, точно также, как княжество было ничто иное, как большая вотчина. В обоих господствовали одни и те же начала, начала частного владения. Все, что составляет насущную потребность общества, с этой точки зрения превращалось в частную собственность, рассматривалось, как доходная статья. Каждый землевладелец имел в своей вотчине разные фискальные права, которым подлежал всякий, кто селился на его земле. Сюда принадлежали: право суда с сопряженными с ним доходами, право на известные повинности, право на сбор разнообразных пошлин. Все это были вотчинные доходы, которые порождали весьма многосложное и запутанное управление, ибо вся цель владельца состояла в том, чтоб из каждого действия поселенца извлечь для себя какую-нибудь выгоду. К тому же некоторые из этих статей принадлежали князю, другие вотчиннику; и тот и другой жаловали их различным управителям в виде кормления или милости, так что с одних и тех же лиц доходы шли в различные руки. Понятно, какие здесь могли происходить злоупотребления. Действительно, в некоторых грамотах мы видим жалобы крестьян на приказчиков и доводчиков, которые берут оброк и пошлины не по грамотам и не по окладу, и требуют с крестьян лишних повинностей[69]. Но также, как государи московские в XV и XVI веках стремились к ограничению власти кормленщиков, к ограждению подданных от злоупотреблений, так и вотчинники давали подобные же грамоты своим поселенцам. Так в некоторых уставных грамотах постановляется, чтобы приказчик не судил без священника и крестьян[70], в других отменяются поборы посельских, доводчиков и других дворовых людей[71], в третьих дается старостам право самим привозить в монастырь ежегодные оброки, и сено косить и возить без монастырских закосчиков[72]. Однако в частных вотчинах это стремление к ограничению произвола и злоупотреблений далеко не вмело того значения, как в государстве; в монастырских вотчинах мы видим всю средневековую систему кормлений и пошлин в то время, как в общей администрации она давно уже была уничтожена московскими царями. Частное право не легко поддается государственным потребностям, ибо для частного владельца общественная польза всегда составляет дело второстепенное. Нужно сильное вмешательство власти, чтоб искоренить отжившие свой век и противные новым потребностям обычаи и установлений, если они однажды проникли в сферу частного права.
Каждая частная вотчина представляла таким образом отражение большой княжеской вотчины. Но как в княжеских уделах народонаселение свободно переходило с места на место, так и здесь был постоянный прилив и отлив поселенцев. Каждый из них, на основании свободного договора, вступал в союз с землевладельцем и подчинялся тому порядку вещей, который господствовал в вотчине. Землевладелец был не столько хозяин, сколько князь своей вотчины; цель его состояла не в экономическом устройстве имения, а в сохранении вотчинных прав, которые вовсе не имели хозяйственного характера. Это мы видим и в монастырских имениях, а тем более это должно было быть в имениях служилых людей, которые были заняты постоянною службою, особенно в период съездов, когда они беспрестанно кочевали с места на место. Вследствие этого вотчинник предоставлял крестьянам довольно свободное распоряжение землями; ему было все равно, кто бы ими ни владел. Так в уставной грамоте села Пузырева соловецкий игумен пишет: "також есмя вас благословил и пожаловали: волно вам меж собя дворы и землями меняти и продавати, доложа приказчика". Это было даже выгодно для вотчинника, ибо за это платились пошлины: "а кто свой жеребей продаст или пременит, и приказчику имати на том явки меновного с обеих половин на монастырь полполтины; а кто продаст свой жеребей, а сам пойдет за волость, и на том имати похоромное сполна, а с купца имати порядное посмотря по земле и по угодью". Это, впрочем, не было общим правилом, и встречаются грамоты, где крестьянину дается земля с условием, чтоб ее "не освоивати, ни окняжить, ни обоярить, ни продати, ни заложить, ни по душе не дать"[73]. Во всяком случае от такого свободного распоряжения землею крестьянину делалось не легче, ибо вотчинные права лежали на нем всею своею тяжестью.
В самом деле, если мы посмотрим только на оброки, которые крестьяне платили своим помещикам, то положение первых представится нам довольно выгодным. Платить четвертый, пятый, шестой сноп весьма легко для земледельца. Но если мы возьмем в расчет всю совокупность податей и повинностей, как владельческих, так и княжеских, и то бесчисленное множество пошлин и поборов, которые взимались всякими властями, то мы убедимся, что положение земледельца было весьма неотрадно. Чтобы несколько пособить ему, он должен был прибегать к постоянным займам, но это ставило его еще в большую зависимость от помещика. Ко всему этому надобно прибавить и беспрестанные насилия, неизбежные во времена неустройства. Так напр., в 1560 г. игуменья и сестры Михалицкого монастыря просили царя о мене своей вотчины, потому что "на сумежье деи около тое волости многих наших детей боярских Бежецкие пятины помещиков поместья, и от тех деи детей боярских, в землях и во всяких делех и от проезжих людей крестьянам тое их волости чинятца насилства и обиды великие, и им деи тех своих крестьян от обидь уберечи не мочно, потому что деи от них удалели". Вследствие этого монастырь принужден был давать крестьянам многие льготы, и уплачивать за них подати[74]. В 1579 г. приказчик и крестьяне монастырского села Хрепелева заявили, что соседний помещик Новокрещенов наслал на них людей своих и крестьян, которые село обступили, начали грабить дворы крестьянские и монастырские, а людей и крестьян "учали бить на смерть и стрелять из луков и из рушниц, и колоть рогатинами, и саблями сечь, и топорками". За тем вычисляются пограбленные рухлядь и скотина, и все оценивается в 460 рублей, сумма чрезвычайно значительная в то время[75]. Не мудрено после этого, что Герберштейн описывает положение крестьян, как самое жалкое, потому что имущество их подвержено грабительствам воинов и служилых людей[76].
Не мудрено, что деревни пустели и народонаселение беспрестанно кочевало с места на место. Примеры такого запустения встречаются на каждом шагу. В 1586 г. например в Белозерском уезде царь даровал Горицкому монастырю в вотчину село с двадцатью пятью пустошами, которые были деревнями[77].
Правительство старалось однако противодействовать этому стремлению, несогласному с государственными потребностями и порядком. Установлением срока для перехода крестьян, Судебники старались по крайней мере дать ему некоторую правильность, ограничивши его известным временем года, когда уже кончались все работы. Временное уничтожение тарханов в 1584 г. имело также целью прекратить переселение крестьян с земель служилых людей, которые через это лишались возможности исправлять свою службу. С другой стороны потребность порядка в управлении вела в некоторых случаях к усилению власти господ над крестьянами. В царском Судебнике (ст. 89) постановлено, что если крестьянина в судебном поединке побьют в разбое или в другом лихом деле и отдадут его за того государя, за кем он живет, или же тот его выручить, а крестьянин захочет отойти, то его отпустить; но на отказчике взять поруку с записью, чтобы крестьянин был на лице, если его потребуют по какому-нибудь другому делу. В дополнительных статьях к Судебнику[78] велено боярам, приказным людям и дворянам накрепко приказать в своих селах, чтобы люди их и крестьяне в обыбках не лгали; если же они солгут, то самим боярам и детям боярским быть в великой опале, а людям их и крестьянам быть казненным, как в разбойных делах. Впрочем помещик избавлялся от ответственности, если он сам, узнавши о лжи, доносил о том государю. В уставной книге разбойного приказа установлены три Формы обвинения или улик, по которым человек предавался пытке: поличное, оговор и лихованный обыск. Но кроме того, если дворяне, приказные люди и дети боярские приведут людей своих, крестьян или дворников, и скажут на них разбой, воровство или подводы, то велено пытать их без обыска и без оговора, и чинить указ, кто чего доведется[79]. Встречаются также примеры взысканий по судебным приговорам с помещика за людей его и крестьян[80]. За то с другой стороны преследование воров и разбойников в XVI веке сделалось делом государственным. Прежде того многие вотчинники имели право суда с разбоем и с татьбою; теперь же воров и разбойников велено было ловить и судить губным старостам и целовальникам. Сначала губные грамоты давались и отдельным имениям по просьбе самих вотчинников; но последние в эти дела не вмешивались. Все возлагалось на самих крестьян, у которых губными старостами были приказчики -- либо вотчинные, либо выбираемые ими самими, либо назначаемые царем; подчинялись же они непосредственно разбойному приказу[81]. Вскоре однако же губные старосты сделались властью уездною, и совершенно потеряли вотчинный характер.
Таково было положение крестьян в конце XVI века. В 1592 или 93 г. последовало их укрепление. Самый указ до нас не дошел, но содержание его ясно из следующего указа 24 ноября 1598 г.[82].
"Царь и великий князь Федор Иванович всея Руси указал и бояре приговорили: которые крестьяне из-за бояр и из-за дворян и из-за приказных людей и из-за детей боярских и из-за всяких людей из поместий и из вотчин, и из патриарших и из митрополичьих, и из владычних и из монастырских вотчин выбежали до нынешнего 106 году за пять лет; и на тех беглых крестьян в их побеге, и на тех помещиков и вотчинников, за кем они выбежав живут, тем помещикам, из-за кого они выбежали, и патриаршим и митрополичьим и владычним детем боярским и монастырских сел приказчиком и служком давати суд и сыскивати накрепко, всякими сыски, и по суду и по сыску тех беглых крестьян с женами и с детьми и со всеми животы возити назад, где кто жил. А которые крестьяне выбежали до нынешнего 106 году лет за шесть и за семь и за десять и больше, а те помещики и вотчинники, из-за кого они выбежали... на тех своих беглых крестьян в их побеге и на тех помещиков и на вотчинников, за кем они из-за них выбежав живут... не бивали челом... и на тех... суда не давати и назад их, где кто жил не вывозити".