И Машуха сделалась женой Столоначальника Курицына.
Марья Кузьмовна была полной противоположностью Амвросия Минаича.
Амвросий Минаич, как я сказал выше, был человек необщительный и угрюмый; Марья Кузьмовна, напротив, до смерти любила общество. Она быстро знакомилась со всем двором дома, где квартировали Курицыны, и заговаривала чуть не с каждым встречным и поперечным, осведомляясь: кто он такой, откуда, зачем, холост или женат, есть ли дети, сколько, живы ли родители, сколько получает жалованья, не из духовного ли звания дедушка с бабушкой, -- вообще она торопилась приобрести как можно более подробные сведения из биографии встречного и поперечного, и при этом сообщала, что было нужно и чего было совершенно не нужно о своей собственной персоне, о муже, о родителях... За отсутствием собеседника Марья Кузьмовна, обыкновенно, рассуждала сама с собой, с кошкой, с кочергой, с самоваром...
-- Опять ты у меня убежал! -- обращалась она к клокочущему самовару. Смотри: я тебе кран обломаю, разбойник!
-- Не шипи, не шипи!.. Слышу! -- кричала она из другой комнаты, услыхав, как уходит вода в печке. -- погоди маленько, не разорваться!..
Язык Марьи Кузьмовны не знал ни минуты покоя: она даже и во сне беспрестанно о чем-то и с кем-то разговаривала, пугая Амвросия Минаича...
Амвросий Минаич был совершенно равнодушен к детям; Марья же Кузьмовна не могла пропустить мимо ни одного молокососа без того, чтобы не схватить его сейчас же на руки, не пощекотать ему брюшко, не поцеловать его в ягодицу и не поагукать... Иногда она откуда-то со двора притаскивала в комнату грязненькаго ребенка с вытаращенными глазами и, играя им, как мячиком, перед угрюмым мужем, подпевала и говорила:
-- Ах, тюськи мои, телюлюски мои! Что, завидно?.. У тебя не выходит дело-то?.. Ах, ты!.. Ах, тюськи мои, телюлюски мои!.. Ну, не реви! не реви! Пойдем к матери.
-- Будет... Вон он тебе кофту... Охота! -- ворчал Амвросий Минаич.
-- Ах, бесстыдник! Что ты мне наделал? а? Ну, идем теперь к матери! Ах, тюськи мои!