А Иван Михайлович, поужинав и подвыпив, приезжал домой, и сердитый звонок, властный такой и решительный, оглашал тихие комнаты своим дребезжанием и пугал Марью Петровну... "Должно быть, пьяный", -- думала она и, отпирая дверь, даже не вздыхала, а любовно говорила:
-- В столовой покушать вам оставлено...
Иван Михайлович ничего не отвечал. Он ходил по комнатам протестующей походкой, стучал дверями, громко кашлял и, вообще, давал понять, что он сам себе господин. Чтобы выразить рельефно свое негодование и показать свою полную независимость, Иван Михайлович не шел спать на капитальную кровать с серебряными набалдашниками, а укладывался в своем кабинете на софе, под оленьими рогами и ружьем, из которого он никогда не стрелял.
-- Нате вот хоть подушку! -- слышался смиренный голос Марьи Петровны, и белый угол подушки просовывался в приоткрытую дверь кабинета.
Зять молчал.
-- Шея заболит, неудобно...
-- Не беспокойтесь о моей шее! -- звучало в кабинете.
Но Марья Петровна кидала подушку на кресло, и дверь затворялась. Иван Михайлович был человек с характером и подушки не брал, а лежал, подперев голову кулаком, и отдувался, как он думал, от тяжести семейных неприятностей.
Собака Норма, видимо, держала сторону Ивана Михайловича. Когда супруги ссорились и спали врозь, Норма не желала оставаться с женщинами, и, отворяя лапой дверь кабинета, перебиралась к своему оскорбленному хозяину. Здесь она приближалась к софе, клала свою морду с отвисшими слюнявыми губами на грудь Ивана Михайловича и смотрела на него такими глазами, словно хотела сказать:
-- Какие все они свиньи! Не ценят тебя!..