Зато, когда на сцене местного театра ставился "Фауст", не надо было никаких просьб: Иван Михайлович непременно брал билеты в третьем ряду для себя и для Ксении Павловны.
-- Сегодня на "Фауста"! -- сердито говорил Иван Михайлович, возвратившись со службы, и небрежно выкидывал на стол две цветные бумажки.
-- На "Фауста"?! -- радостно вскрикивала Ксения Павловна, и все лицо ее озарялось светом радости.
Радостная, экзальтированная предстоящим удовольствием, Ксения Павловна начинала обыкновенно собираться в театр очень рано. Пока она причесывалась и одевалась, Иван Михайлович стоял по близости и рассматривал, как все это у нее выходит, потому что, когда он появлялся с женой в обществе, то любил, чтобы все было "как следует", и чтобы всякий, кто посмотрит, когда они идут под руку, подумал про Ксению Павловну:
-- Недурна! Весьма недурна!
Поэтому он был очень строгим критиком и, пока Ксения Павловна одевалась, донимал ее своими критическими замечаниями:
-- Слишком мелкая завивка! У тебя лицо Маргариты, а ты завилась, как жидовка!
-- Неправда!..
-- Странное дело: женщины меньше всего понимают, что к ним идет, и меньше всего желают нравиться своим мужьям!..
Ксении Павловне тоже хотелось быть интереснее, но она не доверяла вкусу Ивана Михайловича, а между тем и в себе сомневалась, и, в конце концов, они обязательно ссорились и выходили из дому недовольные друг другом, с испорченным настроением и с огорчением на душе и направлялись в театр без всякого удовольствия, словно их кто-нибудь гнал туда. Сперва они шли под руку и оба чувствовали досаду друг на друга, и обоим хотелось вырвать руку и шарахнуться в сторону, потом Иван Михайлович кричал "извозчик!" таким сердитым голосом, словно он ненавидел всех извозчиков на свете. Подкатывались санки; Иван Михайлович подсаживал жену и, усевшись рядом, брал ее за талию. Дорогой они не говорили друг другу ни слова, зато Иван Михайлович то и дело выпускал по адресу извозчика бранные слова: