-- Какой это муж! Только и видишь один халат на гвоздике... -- говорила она.
-- Перестаньте, мама... Все мужья так... -- замечала Ксения Павловна, но лицо ее делалось грустным, на нем ложились тени, и застывала сосредоточенная задумчивость. Ходя в сумерках по зале с заложенными за спину руками, она о чем-то думала и грустно и тихо напевала:
Там, за далью небосклона, есть блаженная страна...
Потом порывисто встряхивала головой и шла в детскую и здесь играла с детьми в куклы или рассказывала им сказку про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Старший мальчик имел много общего с отцом, когда тот еще не храпел, не плевался, не показывался Ксении Павловне в одной жилетке. Глядя на этого мальчика, Ксения Павловна смутно уносилась мыслью в прошлое, и неясные, затушеванные временем призраки далекой юности прогоняли с души ощущение пустоты, томительной скуки и неудовлетворенности...
-- Мама! Мамочка! Теперь -- про бабу-ягу!.. Хорошо?
-- Ну хорошо. Жила была баба-яга, костяная нога...
-- Она храпит? -- спрашивала девочка, и голубые глазки ее широко раскрывались, останавливаясь на матери.
Ксения Павловна разражалась хохотом, схватывала девочку в охапку и, крепко целуя ее, забывала все на свете.
Раза два в месяц к ним приходили гости. Все это были люди почтенные, уравновешенные и тусклые, жизнь которых шла совершенно одинаково, по глубокой колее, без толчков, гладко и однообразно, и все они были скучные и любили рассказывать все одно и то же, и поступать и делать, как по нотам. Сперва гости сидели в зале и говорили о своих квартирах, о том, что идет снег или что подморозило, и пока Ксения Павловна занимала их разговорами, теща приготовляла чай. Накладывая в вазы варенье, она заглядывала в банки и говорила сама с собой:
-- Где тут до новых ягод!.. Дай Бог до Пасхи хватило бы!